пошла меня искать. — Эти слова вырываются из него, как будто они причиняют ему физическую боль. — Может, ей снова приснился кошмар. Я никогда не узнаю. Она ушла из нашей квартиры, надев только пижаму и тонкое пальто, взяв с собой плюшевого кролика, который был у нее с детства. Февраль в Москве суровый, она не прошла и трех кварталов, прежде чем...
Ему не нужно заканчивать. Я знаю, что он собирается сказать. Она замерзла насмерть. Рыдание подкатывает к горлу. Шестилетняя, одинокая и напуганная, ищущая единственного человека, который давал ей чувство безопасности. Образ этой маленькой девочки в тонкой пижаме, дрожащей в темноте, ломает что-то внутри меня.
— Полиция плевала на пропавшую девочку из нашего района. Они нашли тело и зарегистрировали ее как неизвестную. Об этом даже не написали в газетах. — Его голос теперь совершенно бесстрастен, как будто он перечисляет факты. — Только спустя годы, когда у меня появились необходимые ресурсы, мои технические специалисты смогли взломать полицейскую базу данных и сопоставить ее ДНК с моей.
Мое сердце словно разбилось. Картины в его комнате, все эти невыразимые эмоции. Он годами таил в себе эту вину, изливая свою боль в живописи.
— Павел, — шепчу я, но не знаю, что еще сказать, поэтому протягиваю руку и беру его руку в свою.
— Все эти годы я думал, что ее похитил кто-то из вражеской банды, чтобы что-то доказать. Но правда еще хуже. Она умерла из-за моего решения. Потому что я оставил ее одну и напуганную.
Я качаю головой, отчаянно пытаясь заставить его услышать меня.
— Ты пытался выжить. Заботиться о ней.
Его голос становится жестким.
— Я был ее опекуном. Ее братом. Я должен был защищать ее. Я так старался, но подвел ее.
Не задумываясь, я расстегиваю ремень безопасности, наклоняюсь и обнимаю его, насколько позволяет пространство в машине. Он за рулем и намного больше меня, поэтому это неудобно, но мне все равно. Я знаю, каково это — чувствовать ответственность за чужую жизнь, нести на себе тяжелый груз осознания того, что их безопасность зависит от твоих решений.
— Разве ты не должна меня ненавидеть, Хоуп?
— Я пытаюсь, но ты делаешь это невозможным, — отвечаю я, прижавшись лицом к его плечу.
Он отстраняется, чтобы посмотреть на меня, и даже сквозь его слабую улыбку я вижу опустошение в его выражении лица.
— Теперь ты знаешь, каким монстром я на самом деле являюсь.
Не так давно я бы согласилась. Я бы видела только убийцу, человека, который разрушил империю моего отца. Но глядя на него сейчас, видя разбитую часть его души, я вижу все по-другому.
Теперь я вижу человека, сформированного невозможными выборами и невыносимой потерей. Человека, который слишком рано понял, что любовь иногда означает разрушительные жертвы.
Человека, который, возможно, лучше всех понимает, почему я готова на все, чтобы защитить Кина.
Это осознание пугает меня. Потому что, если Павел не тот дьявол, каким я его себе представляла, то кем же я являюсь, планируя отнять у него сына?
Когда мы подъезжаем к комплексу, Павел выключает двигатель и долго сидит, не шевелясь. Никто из нас ничего не говорит. Я вижу, как за его глазами идет борьба, как вся та боль, которую он таит в себе, грозит вырваться наружу.
— Павел... — начинаю я, но он уже вышел из машины и движется с грацией, столь редкой для человека его размеров.
Он исчезает за входной дверью, прежде чем охранник подходит и открывает мне дверь пассажира. Я беру сонного Кина с заднего сиденья. К тому времени, как я вхожу в дом, Павла уже нигде не видно. Я кормлю Кина ужином и выполняю наши вечерние ритуалы, но мои мысли постоянно возвращаются к тому, куда ушел Павел, чтобы избавиться от своих демонов.
После того, как я уложила Кина, я пошла его искать, но долго гадать не пришлось. В душе я знала, где он.
Из-под двери художественной студии Павла доносится мрачная и меланхоличная музыка. Я стучу тихо, а когда никто не отвечает, стучу сильнее.
— Павел, я знаю, что ты там, — говорю я. — Пожалуйста, впусти меня. Ты можешь поговорить со мной.
Я пробую еще раз, но он продолжает игнорировать меня. Не пускает меня.
Он там один, вероятно, выплескивая свою вину на холст яростными мазками. Но ему больше не нужно нести это бремя в одиночку. Не тогда, когда я точно понимаю, как такая утрата может уничтожить человека.
Я прижимаюсь лбом к двери, ладонью прижимаюсь к дереву. В моей голове продолжает звучать его голос, полный боли, когда он говорил о Камилле. Он открылся мне, был уязвим со мной, а теперь он один со своими демонами.
Я не имею права утешать его, но я хочу попробовать. Только вот он не пускает меня к себе.
Через несколько минут я чувствую, как большая рука ложится мне на плечо.
— Дай ему возможность справиться с этим, — тихо говорит Ярик. — Ему нужно время. Пойдем со мной.
Он ведет меня на кухню, усаживает за столом у окна и подает мне кружку ромашкового чая.
— Я знаю Павла уже давно. Когда он впервые пришел ко мне, ему было всего семнадцать, но он дрался, как человек, которому нечего терять. Злой. Одинокий. Он набрасывался на весь мир. На всех и на все. Дрался, как будто ему было все равно, жить ему или умереть, что, в конце концов, и было так.
В голосе Ярика слышится тяжесть воспоминаний. Он делает паузу, чтобы подуть на чай, прежде чем сделать небольшой глоток.
— Мне потребовалось много времени, чтобы показать ему, что бокс — это навык. Это искусство, которое нужно совершенствовать. Если он хотел набрасываться на весь мир, ему не нужны были уроки. Он мог броситься в любой подпольный боксерский ринг и получить по лицу. Но если он хотел тренироваться со мной, ему нужно было найти свою цель. Контролировать ярость и боль, которые им управляли. Когда он научился искусству дисциплины, научился направлять горе в другое русло, в бой, в живопись или во что-то еще... Это не устраняет боль, но в большинстве случаев держит ее на расстоянии. — Он пожимает плечами, смотря вдаль, как будто видит призраков своего прошлого. — Тем не менее, иногда он не знает, что делать со всеми этими эмоциями, которые он держал в себе, особенно теперь, когда у него снова есть ты и Кин, о которых он заботится.
Я кусаю губу, глядя в окно на темноту за ним.
— Я не понимаю.
— Он научился защищать
