вокруг меня, доказывая, как сильно она этого хочет.
Все, что я могу сделать после этого, — это опуститься на стену душа, тяжело дыша, наблюдая, как вода стекает по ее телу ручейками. Она выглядит совершенно измученной и абсолютно прекрасной.
Когда я, наконец, могу снова ясно видеть, я притягиваю ее к себе и целую, вкладывая в этот контакт всю свою страсть. Вкус себя на ее языке опьяняет, доказывая, что она моя во всех важных смыслах. Она тает в моих объятиях, обнимая меня за шею, как будто никогда не хочет отпускать.
Хорошо. Это и есть мое намерение.
Я выключаю воду и беру полотенце, чтобы вытереть ее. Я осторожно просушиваю ее тело. Когда дохожу до бедер, опускаюсь на колени, вытирая ее бедра и икры, а затем наклоняюсь и нежно целую ее киску, вдыхая ее запах.
— Я не сделал тебе больно?
Я не был с ней нежен, особенно в конце. Я не мог удержаться и взял ее так, как мне было нужно.
— Уверена, завтра я буду хромать. — Ее пальцы пробегают по моим волосам. — Но это того стоило.
Я наклоняюсь и снова целую ее киску. Она ухожена, с небольшой полоской волос, что мне нравится.
— Как насчет того, чтобы провести остаток ночи, сидя на моем лице, и позволить мне поцеловать тебя?
Она улыбается мне медленно и томно.
— Мне сначала нужно немного восстановиться.
Я веду ее в спальню, и она останавливается у изножья моей большой кровати с темно-серыми простынями. Без слов я откидываю одеяло, и она забирается под него, а я следую за ней.
Когда я обнимаю ее и прижимаю к своей груди, что-то становится на свои места. Ощущение, что она должна быть здесь, должна остаться. Но быть с ней означает быть честным так, как я никогда не был честен с кем-либо раньше.
— Прости за то, что было раньше, — шепчу я, прижимаясь к ее шее, чтобы насладиться ароматом моего мыла на ее коже.
Она на мгновение замолкает, а потом поворачивается ко мне.
— Тебе не нужно извиняться. — Ее тихое понимание пробивает мою защиту. — Павел... Я не могу представить, как можно нести на себе такую вину. Я знаю, что ты винишь себя, но это не твоя вина.
Я безрадостно смеюсь. Конечно, это моя вина, но нет смысла спорить о том, что нельзя изменить.
— Я давно не рассказывал эту историю. Она вызвала воспоминания, которые я зарыл в себе на долгие годы.
Ее взгляд полон понимания.
— Ты нашел то, что тебе нужно, в своей студии?
— Возможно. Это не совсем покой. Я бы назвал это отвлечением. Бокс делает то же самое. — Я целую ее в плечо. — Но ты помогаешь мне забыть. Ты делаешь все лучше.
Она улыбается мне грустно.
— Я понимаю такую утрату больше, чем ты думаешь.
— Твоя мать?
Она наклоняет голову.
— Ты изучал мое прошлое?
— Я сделал все необходимое, прежде чем приехать в Лондон. Я должен был узнать о тебе все.
— Тогда ты знаешь, что мою мать убила другая триада.
Я киваю, гладя ее по волосам, когда ее губы дрожат.
— Мой отец боялся, что его враги доберутся и до меня. По крайней мере, так он говорил. Но теперь я думаю, что он просто не смог справиться с восьмилетней девочкой, переживающей горе. — Ее голос становится ровным, безэмоциональным, но я чувствую ее боль. — А когда мой отец встретил Саймона, я почувствовала себя лишней. Он был избранным. Его наследником. Баба любил меня по-своему, но никогда не любил достаточно, чтобы поставить меня на первое место, когда это было важно.
Я притягиваю ее ближе и прижимаюсь губами к ее лбу.
— Ты заслуживала лучшего.
— Думаю, мы оба заслуживали.
Мы молчим, пока она заправляет прядь волос за ухо.
— Я видела фотографию твоей семьи, когда вошла. — Она делает паузу, как будто пытается понять, как я отреагирую. Когда я молчу, она продолжает: — Камилла выглядела очень милой. Я понимаю, почему ты так старался сохранить вашу семью.
Я прочищаю горло, вспоминая полузабытое воспоминание.
— Да, она была милой. После смерти моих родителей я каждый вечер читал Камилле, чтобы помочь ей заснуть. Она любила сказки, но также обожала истории о викингах и храбрых принцессах. — Я улыбаюсь. — Как ты думаешь, откуда я взял идею для Лукаса? Дед моей матери был шведом, так что это у нас в крови.
Она поднимается на локте, чтобы посмотреть мне в лицо.
— Это объясняет, почему ты действительно похож на викинга. — Она проводит костяшками пальцев по моей щетине на подбородке, прежде чем снова лечь. — Я была такой же, когда была девочкой. Моя мама читала мне каждую ночь, независимо от того, насколько она была занята. Это было наше общее увлечение. После ее смерти книги стали для меня спасением, одним из немногих способов почувствовать связь с ней.
Я притягиваю ее ближе, обнимая за талию.
— Я рад, что у тебя была мама в то время, когда она была с тобой.
— Она была особенной. У меня до сих пор остались воспоминания о ней — о том, как она придумывала голоса для моих плюшевых зверюшек, о том, как она всегда пахла лавандой. Иногда она тайком уводила меня после ужина на мороженое, только нас двоих, без охраны. Это был наш маленький секрет. — Ее голос становится тише. — А потом однажды утром она поцеловала меня на прощание в школе, и я больше никогда ее не видела.
У меня сжимается горло, когда я представляю себе эту восьмилетнюю девочку, пытающуюся понять бессмысленный мир.
— Это было ее. — Она поднимается, касаясь нефритового кулона на шее. — Подарок от моего отца. На кантонском диалекте это означает «рассвет». Возможно, потому что моя мать принесла свет в его темный мир. Он подарил мне его в ту ночь...
Она прерывает себя, впиваясь зубами в нижнюю губу. Но я знаю, к чему это ведет.
— В ту ночь, когда мы напали?
Хоуп кивает, и я готовлюсь к ее гневу, но вместо этого она с любопытством изучает мое лицо.
— Почему ты не убил меня в Швейцарии? После того, как я ударила тебя ножом?
— Мне трудно выразить это словами, — признаюсь я. — Но что-то во мне узнало в тебе в ту ночь — разбитость, ярость, отказ сдаваться. Ты врезалась в мою душу, Хоуп. Стала моей, прежде чем мы оба поняли, что это значит.
Она сглатывает, и я наблюдаю за тонким движением ее горла.
— Вот почему я ушел от тебя в Лондоне и никогда не
