за меня волноваться.
Царь ласково усмехнулся — и осторожно обнял Агниппу.
— Какая коварная интриганка… Прекрасный план! И все же я настаиваю — иди домой. Ты поняла?
Он отпустил любимую, только когда она кивнула, и, подойдя к уже севшему в седло Ипатию, вскочил на коня позади него.
Советник пустил жеребца в галоп.
— Я буду ждать в роще! — смеясь, крикнула им вдогонку Агниппа — и Атрид, уносимый горячим скакуном, уже ничего не мог сделать…
Ипатий остановил коня только перед ступенями царского дворца. Владыка Эллады, хмурый, как осенняя туча, спешился.
— Я поднимусь к себе переодеться, а ты передай послам, что через полчаса я приму их в главном зале.
С этими словами молодой человек быстро поднялся по ступеням и скрылся в тенях портика, где слуги уже запалили факелы, и неровный золотистый свет пламени танцевал на холодной белизне мраморных колонн.
Атрид быстро пересек полутемный зал, где поспешно зажигали бронзовые чаши светильников, и поднялся по лестнице в свою комнату.
Он и не заходил в нее с тех пор, как ушел отсюда месяц назад. Здесь ничего не изменилось — да и не могло измениться. Кто осмелится что-то трогать в комнате царя без его разрешения? Только бесшумно зашла рабыня, зажгла светильники и так же тихо, подобно тени, выскользнула из комнаты.
Атрид быстро стащил с себя простую тунику и облачился в другую, из золотистого персидского муслина, на плечи накинул короткий плащ из львиной шкуры, который скрепил на груди выпуклой золотой пряжкой. В Элладе такие плащи считались символом верховной власти — как и тонкий золотой жезл, украшенный на верхнем конце кованым листом трилистника, постоянный спутник царя на приемах, советах и собраниях народа. Сейчас, пока Атрид одевался, жезл этот, извлеченный из шкатулки, ждал владыку Эллады на столе, тускло поблескивая в мерцании светильников.
Атрид думал. Чего хотела Нефертити?.. Он вернулся в Афины с победой месяц назад. Если быть точным — месяц и три дня. Именно в тот день он встретил Агниппу… Египетский корабль преодолевает расстояние от Афин до Дельты дней за двенадцать. А там, говорят, у них есть какая-то Дорога Зеркал, по которой сообщения летят быстрее птицы. Значит, Нефертити отправили известие о его возвращении в страну практически сразу, стоило ему ступить на берег Аттики. И, видимо, получив это известие, она не тянула с организацией посольства. Конечно, отправить его к царю Эллады — это не к какому-нибудь удельному князьку гонца послать. Нужно подготовиться. А учитывая, что послы прибыли сегодня, Нефертити потратила на сборы послов всего дней семь, никак не больше. Можно сказать, солнцеподобная не теряла ни секунды. Что же могло заставить ее так торопиться? О чем пойдет разговор?
Одно несомненно — о чем-то очень важном.
Агамемнон много слышал о Нефертити, хотя лично, конечно, никогда не встречался с ней. Он понимал, что такая женщина не станет понапрасну гонять корабли через море. С Египтом он поддерживал дипломатическую переписку, но послов принимал впервые. Никаких конфликтов и споров с этой страной Эллада не имела; правда, вести, что привозили в Афины греческие и финикийские купцы, были несколько… странными. Не разделяй Элладу и Египет море, Атрид назвал бы их даже тревожными. Аменхотеп IV затеял в Фивах строительство грандиозного храма, посвященного — неожиданно! — одному из малозначительных богов, которого фараон вдруг начал выделять и превозносить чуть ли не превыше чтимого повсеместно в Египте Амона.
Жрецы и знать выражали недовольство, и Аменхотеп всю свою энергию направлял на то, чтобы усмирить их и продолжить свои реформы. В этой ситуации Египтом фактически управляла Нефертити, поскольку фараону столь приземленные дела, как политика, были малоинтересны, а знать и жрецы против царицы ничего не имели. Что же до народа, то в этой стране он вообще никогда не имел голоса.
Атрид, анализируя все это, так и не смог предположить, о чем же его могла бы попросить солнцеподобная.
Обувшись в новые сандалии с золотыми поножами, Атрид повесил на пояс из хорошо выделанной коричневой кожи меч в таких же кожаных ножнах, взял жезл и, закончив с переодеванием, посмотрел в зеркало — гладко отполированную, высокую бронзовую пластину.
Перед ним стоял царь — именно царь, а не какой-нибудь молодой человек с западной окраины Афин.
У Атрида даже выражение лица изменилось — стало более спокойным и серьезным, даже величественным. Это был уже Атрид-при-людях, владыка Эллады. Агамемнон снова влез в шкуру правителя, в которой ему всегда было одиноко и пусто — но в которой он проходил, тем не менее, большую часть своей жизни. Вот и сейчас ему предстоял долгий прием — во что-то вникать, что-то обсуждать… Это еще часа два, не меньше! А ведь Агниппа, бедняжка, ждет в роще! Боги, хоть бы она выбросила из головы эту свою нелепую идею — дождаться его там… Ночь, ветер, лес… А он вынужден сидеть здесь, в мягком кресле, в теплом мегароне — сидеть и слушать, что там бормочет посол!
При мысли об этом из груди Атрида вырвалось рычание, и он изо всех сил пнул ни в чем не повинный стул.
И в этот момент в дверь постучали.
— О царь, пора, — раздался снаружи голос Ипатия. — Сейчас придут послы.
— Хорошо, иду! — ответил Агамемнон, мгновенно согнав со своего лица все следы раздражения и озабоченности.
Он вышел из комнаты и быстро спустился по лестнице в главную залу. Ипатий следовал за ним, почтительно отставая на несколько шагов.
Своей планировкой царский дворец ничем не отличался от других домов греческих аристократов. С крыльца, пройдя через портик и широкую дверь, человек попадал в главную залу — мегарон. Здесь проходили обеды, принимали гостей, проводили праздники и торжества. Из нее направо и налево вели коридоры — в служебные помещения и в комнаты прислуги. Комнаты для хозяев и гостей находились наверху, куда вдоль левой стены вела из мегарона широкая лестница, переходящая в антресоли, что тянулись над задней, главной частью мегарона, над креслом хозяина дома. Именно на антресоли выходили двери господских комнат и малого, верхнего, зала.
С антресолей также вели коридоры в глубь дома: направо — к комнатам мужской половины, налево — женской. Послов, ожидавших царского приема,
