обычно отводили в специальный отдельный дом, стоявший в саду.
Сейчас мегарон царского дворца, напоенный запахом янтаря, сиял: множество золотых светилен пылали, и их свет танцевал на золотистом мраморе стен, подчеркивал контраст огромных, белых и коричневых, плит пола.
Царское кресло, стоявшее на возвышении, тоже блистало: горела позолота на резных деревянных подлокотниках и высокой спинке — и серебряные пластинки инкрустаций. Мягко мерцал мех черной африканской пантеры, покрывавший сиденье.
Атрид прошел мимо почтительно склонившихся советников и министров, поднялся по ступеням и привычно сел на трон. Чем быстрее он разберется здесь с делами, тем меньше Агниппе придется ждать его — в темнеющей роще, на ветру…
Довольно!
Сейчас — только государственные дела.
А губы ее пахнут земляникой… Такой одурманивающий запах…
Довольно!
— Позовите послов, — приказал царь.
Он сидел, величественно выпрямившись на троне, спокойно глядя со своего возвышения на зал и твердо сжимая в руке золотой жезл — символ верховной власти. За его спиной, слева, замер Ипатий.
Владыка Эллады. Как давно царедворцы не видели своего государя таким!
И вот, провожаемые Проксинием, в зал через портик вошли послы — будто осыпанная драгоценным дождем процессия, во главе которой шли двое мужчин в белых роскошных одеждах из знаменитого, тончайшего египетского льна. Оба уже в годах, оба держатся с достоинством, даже величественно. Но если один облачен в простую снежно-белую ризу, то одеяние второго украшено роскошным поясом, а нарамник золотым воротом-ускхом с инкрустациями синей смальтой.
Это были первый советник Нефертити Рунихера и верховный жрец Осириса Кахотеп. Их очень хорошо знала Агниппа!
Послы, по обычаю Египта, не доходя до царского возвышения нескольких шагов, упали ниц:
— Целуем пыль у ног твоих, великий царь!
— Встаньте, — разрешил Атрид.
Те поднялись. Рунихера вышел чуть вперед и заговорил:
— Да ниспошлют боги тебе и твоей стране счастья и благополучия, о государь великой Эллады! Слух о твоей мудрости и справедливости идет по всей Ойкумене, достиг и золотых Фив.
Агамемнон чуть заметно кивнул:
— Вам того же желаю, послы. Я тоже много наслышан о вашей мудрой и прекрасной царице. Я преклоняюсь перед ее умом и способностями. Что же заставило ее, столь могущественную, отправить вас ко мне, преодолевая все трудности, чинимые коварным морем?
— О царь! — продолжил Рунихера. — Наша солнцеподобная царица просит тебя о помощи. Из Египта сбежали двое опасных государственных преступников, и стало известно, что укрылись они в твоей стране. Более того, в Афинах. Вот их-то она и просит тебя разыскать, а затем выдать Египту.
Атрид задумчиво склонил голову и чуть хмыкнул.
— Вот как… Государственные преступники. И вот это вы посчитали настолько важным, что не пожелали ждать до завтра, но потребовали у моего советника, чтобы он оторвал меня от других дел?
Послы вновь рухнули ниц.
— Прости, великий царь! — вскричал Рунихера. — Прости, если по недомыслию мы оскорбили тебя! Однако, когда ты узнаешь, кто эти люди и что они совершили, ты, возможно, поймешь нас, владыка!
Агамемнон досадливо поморщился.
— Встаньте! — вновь бросил он. — Так кто же они?
Оба египтянина торопливо поднялись. Их слуги и рабы так и остались стоять коленопреклоненно.
— Беглецы весьма высокородны! — заговорил Рунихера, а жрец Кахотеп согласно кивал в такт его словам. — Поверишь ли, великий государь? Это единокровная сестра нашей царицы, дочь фараона-Осириса Аменхотепа III — правда, от наложницы, но все же удостоенная титула царевны. Второй преступник — ее советник. Злодеяние же, совершенное ими, столь велико, что наказание за него — смерть!
Атрид позволил себе иронически усмехнуться. Кажется, в своей жизни он уже сталкивался с чем-то подобным… Скорее всего, царевна-беглянка замышляла переворот — так же, как в свое время и его дядя со своим сыном. Вернув себе власть, он пощадил и Фиеста, и Эгиста, но Нефертити, очевидно, смотрит на такие вещи иначе.
И это ее право, конечно же.
— Так что же совершили эти люди?
— Основная вина лежит на царевне, о царь. Вина же советника в том, что он общался с ней во время ее заточения в башне, а затем помог бежать. Конечно, он воспитывал пресветлую, и как человек я его понимаю… Но как подданный — не нахожу оправдания!
Агамемнона уже начинало утомлять это хождение вокруг да около.
— Так что же сделала царевна? — позволил себе он нотку нетерпеливого раздражения в голосе.
— На это пусть тебе ответит святой отец Кахотеп, — почтительно ответил Рунихера. — В вопросах религии он более сведущ, чем я.
Жрец вновь поклонился и вышел вперед.
— Вина пресветлой в том, о царь, что она не уважила волю своего покойного отца-фараона, что тройной грех — ибо, по его завещанию, ее следовало принести в жертву Осирису, которому я смиренно служу. Какое оскорбление нанесено и великому богу, и памяти божественного Аменхотепа III этим дерзким непослушанием! Она не захотела повиноваться, отвергнув волю бога, который указал на нее как на угодную себе и сообщил об этом ее отцу — ведь фараон сродни богам и может говорить с ними! Более того, кровь царевны, обагрившая бы землю Египта, пролилась бы во имя его процветания — а девушка не пожелала отдать свою жизнь во имя благополучия своей страны! Вот! Вот в чем ее вина!
Жрец умолк.
Атрид откинулся на спинку трона. Да, не такого он ожидал. Что за дикое обвинение в естественном желании сохранить жизнь! Увы, судить он не имел права. В Египте свои законы, свое понимание добродетели и порока.
— Итак, Нефертити хочет, чтобы я приказал искать их по всей Элладе?
— Да, о великий царь, — с поклоном снова заговорил Рунихера. — И она обещает тебе за помощь двести тяжелых талантов золотом.
Агамемнон приподнял бровь. Да уж… Это уже не просто служение закону. Тут явно что-то личное.
Но для Эллады, воистину, такая сумма — огромная прибыль!
Впрочем, если беглецов и найдут, он сперва поговорит с ними — и только потом решит, выдавать их или нет. Деньги, конечно, никогда лишними не бывают, но, с другой стороны, и решают
