корпус» заменял двухэтажный коттедж. Деревянные террасами опоясывали дом, а сквозь стеклянные стены было видно все, что происходило внутри. А происходило там следующее: мальчик лет 10–11 стаскивал по лестнице, ведущей на второй этаж, большой ящик, а дама, стоящая внизу, что-то ему кричала и раздраженно махала рукой, наверно, запрещая. Цепкий глаз Максима мгновенно оценил ситуацию, а когда ящик покатился по ступеням, он мгновенно понял, что к ногам нарядной дамы вместе со скатившимся кубарем мальчишкой посыпалось не что иное, как самые наинтереснейшие вещи — мячи, ружья, игрушечные автомобили и пистолеты.
Через секунду дама уже стояла на пороге дома, приветствуя вышедших из машины гостей. Максим кинулся к хозяйке первым и вежливо поздоровался: «Бонжур, мадам!» — протягивая руку. Женщина наклонилась к нему и провела рукой по кудрявым волосам:
— Здравствуй, здравствуй, милый! Очень рада, что ты приехал, — промурлыкала она по-французски, но так внятно, что Максим отлично понял. От этой картины у Амира на мгновение перехватило дыхание, как от сильного удара под дых. Когда в голове прояснилось, причина потрясения стала ему ясна: в подвижной прозрачной тени от большого каштана обнимала своего сына российская Светлана Кончухина, покоившаяся, по его данным, уже десять лет, на маленьком подмосковном кладбище!
— Ванда Динстлер! — представилась женщина, улыбнувшись Ланкиными глазами, и знакомые Амиру до боли крепкие ноги на высоких каблучках сделали кокетливый книксен.
Сходство было настолько ошеломляющим, что бдительный Амир, подозревающий во всем козни врагов, не мог поверить в странное совпадение и запросил по своим каналам информацию на фрау Ванду. Как ни страшно — это была совсем другая женщина, не находящаяся с московской Ланой даже в самом отдаленном родстве. Игра случая, прихоть судьбы, погибель, посланная твердокаменному ожесточенному многолетней борьбой, сердцу Амира.
И все-таки были там, на лицевой стороне неведомой нам вышивки, обозначены и еще какие-то узоры, завязаны странные узелочки: Максим, не помнивший и не знавший (даже по фотографиям или рассказам) собственную мать, сразу потянулся к чужой, иноязычной женщине, бойко лопоча с ней на своем примитивном французском. Ванда, в свою очередь, прониклась теплом к приезжему мальчугану, окруженному неведомой ей тайной, и приняла это чувство за нормальную женскую жалость. А чуть позже, когда выяснилось, что Макс родился в один год и даже день с ее Крисом, призадумалась. Иногда, наблюдая за Максом, она обнаруживала в себе явные признаки умопомешательства — этот ребенок, занесенный сюда, в Альпийскую глушь неведомо какими ветрами, казался ей родным, в его повадках, ужимках, смешках, гримасах как в зеркале виделась маленькая Ванда Леденц, резвящаяся под сенью своего любимого, давно уже канувшего в безвозвратное прошлое абрикосового сада.
И этому-то образу предстояло исчезнуть. Ванда узнала от мужа, что мальчик привезен в клинику для постепенного и незаметного для него самого изменения внешности. Особенно странны казалось то, что Йохим, давно уже отказавшийся от своего тайного метода, на этот раз согласился.
Представленный профессору мальчик, наскоро поздоровался и умчался к Кристиану, подготовившему для гостя свои игрушечные сокровища. Сундук был вытащен на лужайку, и оба паренька, обвешанные саблями, ружьями, облеченные в индейское боевое оперение, полностью увлеклись игрой.
Динстлер, Амир и специально прибывший Вольфи Штеллерман, сидящие в гостиной первого этажа, наблюдали за Максимом. Уж пять лет семья профессора жила в особняке, выстроенном неподалеку от клиники. После истории с дочерью, Ванда категорически отказалась оставаться на старом месте, то есть «жить в операционной», как она стала называть свою любимую прежде квартиру, находящуюся под одной крышей с клиникой. Кроме того, дело Профессора расширялось, и теперь на месте прежних жилых апартаментов разместился офис клиники — приемная, конференц-зал, библиотека, а Динстлеры переехали в новый коттедж, обособленный от больничной территории. Здесь Ванда чувствовала себя спокойно, здесь запрещалось говорить о делах клиники и сюда никогда не приглашался никто из пациентов.
Случай с Максимом был особым. Впервые за эти годы к Йохиму лично обратился за помощью Вольфи Штеллерман, причем, было очевидно, что просьба исходит от Брауна. И все же несговорчивый Профессор согласился лишь взглянуть на мальчика и дать необходимую консультацию. Теперь, зная вкратце задачу, он рассеянно перебирал привезенные Амиром фотографии Хосейна. Попытку Вольфи кое-как очертить весь сюжет с необходимостью «переделки» мальчика, Динстлер категорически отверг:
— Не желаю знать никаких версий, объясняющей, как видимо, острую необходимость данного шага. Достаточно моего доверия к Вам, Вольфи (Натан, оставшийся компаньоном «Пигмалиона» уже окончательно слился со свои конспиративным именем).
Вы знаете мои основные возражения: я сознательно отказался в данное время от использования метода, возможно, это будет моим окончательным решением. Прежде всего потому, что не могу гарантировать отдаленные результаты данной операции, способные повредить здоровью, а возможно, и угрожать жизни. Во-вторых, меня сильно смущает нравственная сторона вопроса, хотя именно это препятствие Вас, кажется, вовсе не беспокоит. Амир задумался, обдумывая услышанное, и сформулировал вопрос:
— Скажите, профессор, сколько лет жизни в новом облике вы можете гарантировать своему пациенту?
— Я был с вами откровенен, приводя статистику, и, как вы поняли, гарантировать что-либо вообще не вправе. Но лет 7-10 у пациента, наверное, в запасе имеется.
Расчеты Амира были просты: надо успеть представить наследника подданным и дать ему возможность обзавестись потомством. Каким станет нос двадцатилетнего владыки, отца многочисленного потомства, вряд ли имеет значение. — А не влияет ли ваш метод на детородные функции? — уточнил он самый важный момент. Йохим удивленно поднял брови:
— Такими данными я, к сожалению, не располагаю. Вольфи, избегающий «давить» на Йохима, дабы не провоцировать свойственный Профессору дух противоречия, решился вставить слово:
— Прошу простить мою бестактность, профессор! Я лишь акционер этой клиники, но никак не медицинский работник. Однако, мне кажется, что в данном случае не требуется значительная корректировка. Нос — это же для вас пустяк!
— Не стану вступать с вами в профессиональную дискуссию, Вольфи. Скажу только, что нос — лишь наиболее заметная деталь, отличающая мальчика от его отца. Главное несовпадение структур этих лиц (он показал на разложенное фото и кивнул на Максима, играющего в саду) — в формировании черепных костей. Мальчик унаследовал от матери, по-видимому, широкоскулый, «развернутый», как мы говорим, тип лица, что сочетается с довольно узкими черепными костями в лобном отделе и от этого с иной формой глазных впадин. Методами традиционной хирургической пластики мы можем добиться определенного результата, ликвидировав явные несоответствия — форму носа, в первую очередь. Но… насколько я понял, сам ребенок должен остаться в неведении относительно предстоящей метаморфозы… — Динстлер обвел взглядом собеседников. Амир тяжело вздохнул. План профессора Кина о постепенном изменении сознания мальчика опирался на идею о медленном и незаметном
