вспомнил ту старосту – интересно, как она теперь? Ее лицо стерлось из памяти, остался только образ покрасневших рук, обвивших шею Тэн Сяо.
Я говорил уже: двенадцать лет – это много. Но даже самой долгой памяти приходит конец.
* * *
Вскоре Ян Сяочжу узнала о Тэн Сяо все то же, что и я. Наши отношения снова стали пресными.
Однажды в субботу мы вяло обсуждали, чем бы заняться, но ни один план не вызывал энтузиазма. Я подозревал, что наша любовь тихо умрет прямо сегодня, – и просто ждал развязки, ничего не предпринимая.
Мы брели по улице, не держась за руки, на расстоянии сантиметров тридцати друг от друга. Внезапно мимо пронесся микроавтобус и резко затормозил. Кондуктор, надрывая глотку, орал:
– Вторая школа! Вторая школа! По юаню с носа! Есть места!..
Внезапно Ян Сяочжу, прыгнув через ограждение с ловкостью пантеры, рванула к микроавтобусу.
– Давай! – Ее зубы сверкнули на солнце. – Поехали туда!
Честно говоря, после выпуска я ни разу не был в своей школе. Она выглядела точно так же, как в день моего ухода. Пустынная из-за выходного дня.
Мы с Ян Сяочжу бродили по стадиону, разглядывая знакомые детали. Я чувствовал себя древним.
Нам повезло найти незапертое окно. Через него мы проникли в коридор. Раньше он казался огромным и пугающе безлюдным, но теперь выглядел тесным и потертым. Ян Сяочжу – глаза горят – уже бежала на третий этаж.
– Смотри! – Запыхавшись, она ухватилась за подоконник одного из классов. – Это ваш класс.
Я присоединился. Все здесь изменилось – кроме цитат великих на стенах. Новая мебель, новые парты. Глупая грусть сжала горло: все лишь притворяется прежним…
– Вон парта Тэн Сяо. – Она ткнула пальцем в угол. – А это твоя.
– Нет, я сидел сзади.
– А. – Она равнодушно кивнула. – Хочу зайти внутрь.
– Пошли… А зачем?
Она уже закидывала ногу на подоконник:
– Сегодня мой день рождения.
* * *
После того июля я неожиданно вырос на несколько сантиметров и поступил на юрфак местного университета. Естественно, я выпал из прежнего круга общения, окунувшись в совершенно новый мир. Звучит это грустно, но мне было не до печали. Цзян Я, живущий среди людей, с которыми раньше не имел ничего общего, – для меня это было сродни второму рождению.
Из-за внезапного скачка роста вся моя старая одежда стала мала. Я накупил кучу новых вещей. Мать больше не контролировала мой стиль, как раньше, и я мог носить что захочу. Черная футболка, прямые джинсы и кроссовки «Найк» – в отражении я себя не узнавал.
Помню, как в выпускном классе наш классный руководитель утешал изможденных учеников: «Поступите в университет – там расслабитесь».
Я расслабился по полной.
После переезда из дома в общагу я наконец зажил так, как хотел. Здесь никто не знал Цзян Я – низкорослого, хилого и молчаливого секретаря комсомольской ячейки. Теперь я был высоким крепышом, общительным и даже немного грубоватым студентом.
Каждую ночь после отбоя мужское общежитие превращалось в эфир похабных анекдотов. Я рассказывал грязные истории, услышанные от Тэн Сяо и компании. Когда неприличные словечки срывались с моих губ, вызывая взрывы хохота, я чувствовал себя на седьмом небе.
Я быстро научился пить, а потом и курить. Казалось, в те дни мы только этим и занимались. Благодаря своей раскованности и болтливости я стал душой компании. Я мог с развязной ухмылкой сунуть бутылку кваса какому-нибудь застенчивому однокурснику и отпускать похабные шутки в его адрес. В восхищенных взглядах окружающих я иногда ловил отражение глаз того самого Цзян Я – скромного секретаря комсомола.
Как-то в выходные я заехал домой. Вообще за четыре года университета я редко навещал родителей – в комнате, где я прожил восемнадцать лет, меня охватывала странная скованность. У входа в наш квартал сосед, много лет живший рядом, долго всматривался в меня.
– О небеса… Сначала я подумал, что это Тэн Сяо вернулся, – сказал он наконец. – Вы стали ужасно похожи.
Я кивнул и пошел дальше. Дома мать поставила передо мной пельмени. Наполовину опустошив тарелку, я вдруг замер с палочками в руке. Я понял, что мысленно возвращаюсь к словам соседа. И понял, что живу так, как раньше жил Тэн Сяо.
Но спустя мгновение я снова принялся за еду – ведь в этом не было ничего страшного. Сейчас Тэн Сяо мирно спал на своей кровати где-то в Западном полушарии. Ему незачем – да и не суждено – знать, что на другом конце света его старый друг понемногу превращается в него.
* * *
У меня был секрет, о котором Тэн Сяо так и не узнал: мы родились в один день. После его шумных дней рождения я всегда мчался домой, где меня встречали упреки матери. По сравнению с пресной домашней едой и шаблонными пожеланиями родителей («учись хорошо, стремись вперед» и тому подобное) мне больше нравились сигаретный дым, оглушительная музыка, похабные шутки и даже этот чертов квас.
На третьем курсе родители наконец разрешили мне отмечать день рождения вне дома. Я заказал столик в ресторане.
В то время студенты обожали устраивать вечеринки – возможность хорошо поесть за небольшие деньги. Родители дали мне немного денег, но на приличный ужин хватило, поэтому гостей собралось много. Естественно, я оказался в центре внимания, и все охотно поддерживали атмосферу. Я разогрел компанию: парни разошлись в остротах, девушки смеялись, заливаясь румянцем. Я развалился на стуле и, закурив, наблюдал, как все шутят и подкалывают друг друга, не отказываясь ни от одной поднятой рюмки.
Девушка, которая мне давно нравилась – назовем ее С., – собралась в туалет и, вставая, бросила на меня многозначительный взгляд. Я тут же поднялся следом. Раздался хохот, а на выходе я неожиданно развернулся и отдал тот самый американский салют. Смех стал еще громче.
В коридоре С., шатаясь от выпитого, прильнула ко мне. Я привычным жестом обнял ее – к этому времени я уже освоился в таких ситуациях. Куря у двери туалета в ожидании своего «подарка», я размышлял: то ли вести ее после в бар, то ли сразу в отель. И вдруг услышал, как кто-то зовет меня по имени:
– Цзян Я…
Я обернулся. Тэн Сяо подошел ко мне и, не церемонясь, шлепнул меня по макушке.
Я смотрел на него – казалось, он сошел прямиком с баскетбольной площадки НБА, из сериала «CSI: Место преступления» или из любого другого места, пропитанного американской эстетикой. Он стал еще выше, почти под метр девяносто, а от его шлепка я будто снова уменьшился на несколько сантиметров.
