со стареньким пузатым телевизором «Toshiba». По форме он напоминал ей граненый космический шлем для кого-то с головой вдвое больше человеческой. Она представляла, что разбирает шлем пришельца, чтобы выяснить, как он работает, и ей за это обязательно дадут какую-нибудь награду. Желательно межгалактическую.
Распотрошив телевизор, она долго могла сидеть на полу, перебирая провода и платы, расспрашивая деда, что и как работает. В такие моменты Константину казалось, что у него берут интервью, о котором он мечтал всю жизнь, и охотно делился познаниями. Кто знает, может, она пойдет по его стопам, если проявляет такой интерес к технике. Причем с малых лет, если послушать родителей.
То, что Нина действительно вникает в получаемую информацию, Константин понял, потому что она не спрашивала дважды об одном и том же. Девочка впитывала его ответы, словно сухая земля редкий дождь, и это был не праздный интерес. Она запоминала и анализировала, выстраивая в голове систему. Иногда вместо вопроса Нина выдвигала личное предположение на основе ранее полученных данных. И хотя случалось это редко, дедушка не переставал удивляться ее сообразительности.
Общаясь по телефону с дочкой (матерью Нины), он мягко настаивал, чтобы девочку отдали в кружок юного техника или что-нибудь подобное, ведь нельзя игнорировать ее увлечение. Хелен (дед упрямо называл ее Леночкой) всегда отвечала одинаково. Сначала вздыхала в стиле «пап, ну тебе же тут не Советский Союз…», затем выражала опасения относительно того, что «Нина им там все взорвет или сломает, ты ее не знаешь будто», и в конце добавляла, что лучше они отдадут ее в спорт или на борьбу, чтобы оставалось меньше энергии к разрушению всего, с чем она соприкасается, и меньше времени на школьные хулиганства.
Последний пункт (отдать Нину на борьбу) со временем воплотился в реальность, но не так, как родителям хотелось бы. Как и покупка перцового баллончика, это оказалась вынужденная мера. В этот приезд Нина уже демонстрировала дедушке то, чему обучилась, на боксерской груше темно-желтого цвета, которая пылилась в пустом гараже (машину он продал лет десять назад).
Довольно часто Константину казалось, что к нему приезжает внук, а не внучка. Он ловил себя на мысли, что ему это нравится.
Несколько раз он брал Нину на рыбалку на Касл-Айленд, но у ребенка оказалось слишком мало терпения, чтобы несколько часов сидеть на одном месте и соблюдать тишину, хотя сама дорога туда ей нравилась, как и любые приключения. Энергия и жажда риска склоняли ее скорее заняться дайвингом или серфингом, чем рыбной ловлей. К последней девочка была равнодушна во всех смыслах, включая гастрономический.
А вот готовить вместе им нравилось, особенно блюда, которые Нина дома никогда не ела. Сначала они вместе ходили за продуктами на маленький местный рынок. Там почти все продавцы говорили по-русски, из-за чего Нине казалось, будто она попала в другую страну, открытую и приветливую, совсем не похожую на ту, где она родилась и выросла. В этой стране можно было все, что на ум придет, хоть танцуй прямо на улице или ложись на землю, никто на тебя косо не посмотрит, потому что все вокруг такие же чудаки. И дедушка здесь становился совсем другой, все время улыбался, шутил и много жестикулировал. Нине это нравилось. Она глядела на него, задрав голову, и тоже улыбалась.
В разные визиты дедушка готовил для нее борщ, оливье, окрошку на странном коричневом напитке, снаружи похожем на колу, и селедку под шубой. Нина бесстрашно пробовала. От селедки под шубой ее сразу вырвало. Они после этого долго хохотали, но маме решили не рассказывать. Нину удивляло, как много продуктов надо закупить, чтобы приготовить одно подобное блюдо, долго и сложно следуя рецепту. Как можно позволить себе потратить полдня ради кастрюли красного супа? Наверняка этим занимаются только пенсионеры, которым делать нечего. Ведь можно же сварить макароны с сосисками за пятнадцать минут и быть свободным. Это не укладывалось в голове.
Правда, ей очень понравился один странный салат (можно подумать, что-то в русской кухне не было странным), который дедушка готовил по рецепту бабушки (как и многое другое). Нина ни за что не додумалась бы смешать эти ингредиенты. Их совместное пребывание в тарелке, да и в желудке тоже, доверия не внушало. Нужно было смешать определенный сорт томатов (дедушка упрямо называл их розовыми, хотя Нина видела, что никакие они не розовые, а такие же красные, как остальные), белый лук, невероятно злобно щипавший глаза, добавить соль, уксус, сахар и растительное масло, перемешать и дать настояться.
Вкус был необычным. А с каждой новой ложкой становился все более ярким. Апогей удовольствия был достигнут, когда дед показал ей, что оставшийся на дне маслянистый пряный сок нужно непременно вымакивать хлебом. Это был не такой хлеб, как покупала мама – тостовый, сладковатый, не портящийся месяцами и принимающий любую форму, как пластилин. Это был хлеб, который дедушка называл настоящим. Он покупал его в теплой пахучей пекарне на том же рынке, свежий, румяный, хрустящий, никогда не клал в холодильник и не резал, только отламывал. Так действительно было вкуснее, хоть и непривычно.
Пятиэтажный дом, в котором жил дедушка, находился в русском «гетто» на востоке Бостона. Русскоговорящих там расселилось на целый квартал. Особенно много было детей. Поэтому Нина, находясь там, получала не только новые знания и умения, но и ценный культурный опыт своих корней, от которого мама хотела бы ее уберечь. Матерным словам и некоторым пословицам ее обучили в первую очередь. С каждым визитом багаж пополнялся. По приезде домой Нина считала своим долгом окультуривать Отто, чтобы в школе можно было произносить что-нибудь остро-запретное безнаказанно. Особенная сладость новых словечек таилась в том, что никто их не понимал, кроме них.
В личном общении время от времени эти слова тоже приходились удивительно кстати. Например, если дело принимало скверный оборот, и никакого выхода, кроме самого плохого, на горизонте не маячило (такие ситуации случались с ними чаще, чем с другими подростками), Нина на выдохе произносила слово [pizdets]. Если бы дед слышал при этом ее акцент, его бы инсульт хватил от смеха. А если складывалось так, что на пути им попадался во всех отношениях нехороший человек, поступающий подло и несправедливо (в их школе такие кишели), Отто его характеризовал как [huylo]. От произношения откровенно запретного слова становилось легче, словно справедливость восстанавливалась одним его звучанием.
Ни одно слово в родном языке, по их личным ощущениям, не имело столько выразительности и смысла, как те самые русские запрещенки. Но в
