ту заветную струнку в душе Петермана, потянув за которую покажется человек, которого разглядела вчерашним вечером. А оказалось, что нельзя найти то, чего в природе не существует.
– Жень, к тебе, кажется, приехали, – раздался с веранды голос дед Сени. – Кажись, Василий Михайлович пожаловал.
Я выглянула в окно и, узнав знакомую Тойоту, устало вздохнула. Вот почему этот мужчина не понимает по-нормальному? Сказала же, дай подумать и остыть. Нет, в тот же вечер прискакал. Только еще разборок с ним не хватало для полного счастья.
Хлопнула входная дверь и на веранде послышался голос Луганского, который здоровался с дедами, а затем быстрые шаги по направлению к кухне.
– Жень, привет.
Я обернулась. Васек был как всегда при полном параде – в костюме и при галстуке. Видимо, весь день трудился на благо другого района.
– Привет, – нейтрально поздоровалась я.
Ругаться с ним совсем не хотелось. Поэтому я постаралась быть предельно вежливой. Узнала, хорошо ли прошел его день. Даже поужинать предложила. И все это стараясь не замечать, как наглые руки гладят по плечам и целуют в макушку.
– Я так по тебе соскучился, – прошептал он.
Как же, соскучился он! С утра не виделись. При воспоминании об утре руки стали усерднее тереть кастрюлю.
– Ты ее так до дыр протрешь, – хохотнул Луганский прямо над самым ухом, а вездесущие руки продолжили свои поползновения. – А давай куда-нибудь сходим, развеемся?
Вот уж чего мне не хватало для полного счастья, так это развеяться в его компании. Что ж он такой настырный-то!
– Вась, я устала. А мне еще помидоры полить надо. У деда Сени спина разболелась.
– Завтра с утра успеешь полить, – мурлыкнул он.
Нет, это нормально?! Значит сейчас иди, собирайся, поедем меня развлекать, а утром чуть живая шуруй, поливай свои помидоры. Хотела было уже дать ему локтем по ребрам, как замерла, прислушиваясь. К дому с тихим шуршанием подъехала машина. Чуть вытянула шею, глядя на улицу. Следом за машиной Луганского, припарковался черный Мерседес.
Да что ж за день сегодня такой? Эти два придурка меня с ума сведут.
Пока я до последнего надеялась, что это вернулся Гена отдать фартук, Васек увлеченно выцеловывал мне шею и не заметил, как скрипнули полы на кухне. Я вздрогнула и резко вывернулась из Васьковых объятий.
– Женечка, к тебе тут еще пришли, – позвала баб Валя, с любопытством поглядывая на бледную как смерть меня и раскрасневшегося и довольного Луганского.
На ватных ногах двинулась на веранду, прихватив тазик с грязной водой, чтобы попутно вылить на улицу. Вышла и замерла с открытым от удивления ртом.
Нет, я, конечно, могла в своих мечтах представить, что господин немец придет извиняться за свое поведение, но чтобы вот таким образом…
– Ян?! – удивленно воскликнул Васек, появившийся на веранде вслед за мной.
Затем взгляд мужчины потяжелел, помрачнел и наконец полыхнул черной ревностью. А всё дело в том, что это чудо в перьях по имени Ян приперся не один, а с огромным букетом роз. И как вы думаете, о чём в первую очередь подумал Луганский?
Ой, мамочки-и-и! Мне вдруг как-то сразу захотелось куда-то спрятаться. А бежать-то некуда.
– Вот сейчас твой Максимка и пригодился бы, – брякнула баб Валя, толкая муженька в бок.
Вот, ей богу, не могла с ней не согласиться, с ужасом прикидывая, куда бежать – в сарай или в туалет. В сарай-то надежнее будет. Там такой засов, что кувалдой дверь не вышибешь.
Пока я в уме просчитывала варианты, Луганский, бросив на меня злобный взгляд, решил всё же поинтересоваться у Петермана о причинах его столь позднего визита. Я уже было обрадовалась, что он не стал сразу рубить с плеча. Как оказалось, зря.
Немец, нацепив на свою предательскую фашистскую морду ледяную маску, спокойно ответил:
– Меня на ужин пригласили, – и, повернув голову в мою сторону, обаятельно улыбнулся, – Я надеюсь, не слишком поздно, Евгения.
Я вот сейчас не поняла. Это чего было-то? Приглашать я приглашала. Но с его слов это прозвучало как-то так интимно. И вообще! Он же отказался! Блин, похоже, у меня глаз задергался.
– Мы же с тобой договаривались, Ян! – громыхнул Луганский так, что я чуть не подпрыгнула.
Пока я силилась понять, о чем таком они могли договариваться, немец криво усмехнулся и, глядя прямо на меня, сказал:
– Я передумал.
Вот тут-то Ваську и снесло крышу. Он в два шага преодолел расстояние, что разделяло его и Петермана. Мгновение и он заносит кулак для удара. Я инстинктивно рванулась на защиту немца. Васек его же прихлопнет, как муху! Но не тут-то было. Ян ловко увернулся и перехватил руку Луганского. И откуда в нем столько силы? А с виду и не скажешь.
– Не делай того, о чем пожалеешь, – холодно процедил он, отступая на шаг от двери и молчаливо предлагая Ваську очистить помещение.
Тот, даже не прощаясь, пулей вылетел на улицу. Я не задумываясь рванула следом.
– Вась! Вась, подожди. Это совсем не то, что ты подумал!
Мужчина затормозил и с горькой иронией сказал:
– Ты сейчас говоришь, как героиня из мыльной оперы.
– Ну и пусть. Послушай меня.
Он остановился у калитки и дрожащим от ярости голосом рыкнул:
– Что?! Сейчас скажешь, что не приглашала его?
Я потупила взгляд.
– Приглашала… но по-дружески.
– Значит, по-дружески? – зло выплюнул он. – Теперь понятно, почему ты меня пыталась выпроводить. Его ждала.
– Я не…
Я пыталась оправдаться, но он даже слова не дал мне сказать.
– Что, нашла себе любовника покруче? Тогда боюсь тебя разочаровать. Он женатый и никогда Эльзу не бросит, потому что он без нее никто. Поиграет в богатого папика. Может даже подарков надарит. Но очень скоро выбросит из своей жизни.
– Зачем ты так? – прошептала я, всеми силами пытаясь удержать обидные слова, что вертелись в ответ на такую несправедливость.
– Зачем?!
Мне показалось, он даже задохнулся от этих слов.
– Я столько ради тебя сделал! Даже был готов на серьезные отношения. Дрянь неблагодарная.
Вот тут-то в голове у меня щелкнул переключатель. Чего это он для меня такого сделал? Что-то не припомню. Ах, да, картошку прополол и забор починил. Великие дела. Я бы даже сказала подвиги Геракакла! Ему было так тяжело, так тяжко…пока я за него в колхозе пахала от зари до зари. Затем мне сразу вспомнилась рыжеволосая прелестница Анна, и ладонь внезапно зачесалась дать кому-то в рожу.
Руки, что всё еще держали тазик, дрогнули, и я от всей души, а она у меня широкая, как матушка-Россия, окатила эту скотину безрогую грязной и жирной водой. И пока он, матерясь, стаскивал с себя промокший пиджак, схватила метлу, которой обычно баб Валя подметала куриный помет, и хорошенько хлестанула Луганского по пятой точке.
– Раз я такая плохая, выметайся и больше не приходи!
Нужно ли говорить, что он, злобно сверкнув глазищами, пулей вылетел на улицу к своей шикарной тачке.
– Катись колобком! Скатертью дорожка! –
