Я слышу, как он вздыхает. Вздох чистого страдания. Точно такой же, как тот стон, который издал, когда впервые вошел в комнату и увидел меня. В животе у меня бурлит от тошноты, когда я слушаю, как Макс уходит. Занавеска отдергивается со свистом и металлическим лязгом, а затем парень исчезает.
Я смотрю направо на то, что он оставил для меня. Это история Винни-Пуха «Дом на Пуховой опушке».
Макс принес мне одну из моих любимых книг.
Слезы катятся по моим бледным щекам, когда я открываю книгу и перелистываю страницы, зная, что меня ждет послание. Я знаю, что он хочет, чтобы я что-то увидела.
Я листаю, листаю и ищу, пока мой взгляд не останавливается на строке слов о реках и ручьях, выделенных оранжевым стикером.
Я читаю их.
Читаю их снова и снова, пока не засыпаю.
«Спешить некуда. Когда-нибудь мы доберемся туда».
ГЛАВА 30
МАКС
Зарегистрировавшись в реабилитационном центре и прикрепив бейджик с именем к рубашке, я иду по извилистому коридору. Сегодня Элла находится в открытой терапевтической зоне. Администратор направляет меня к креслам для посетителей, где я могу наблюдать за тем, как она заканчивает сеанс, а затем навестить ее, когда она закончит.
Два месяца пролетели как в тумане, заполненные утомительными занятиями в школе, ремонтом дома, чтобы занять мысли, и посещение Эллы, пока она заканчивает физиотерапию, готовясь к возвращению домой. Она становится сильнее с каждым днем. Сильнее, ярче, храбрее.
И все же… мне все еще кажется, что она ускользает.
Ускользает от меня.
Маккей настоял на том, чтобы отвезти меня, как всегда это делает. Он никогда не хочет посещать Эллу. Говорит, что это слишком похоже на реабилитацию отца после несчастного случая на работе, из-за которого его временно парализовало. Я понимаю. И ценю то, что он хочет быть здесь, чтобы поддержать меня, даже если ждет в холле.
Усаживаясь в одно из жестких бордовых кресел, я замечаю Эллу на терапевтическом столе с мягкой обивкой, рядом с которой находится терапевт, направляющий ее ноги деликатными движениями, чтобы мобилизовать ее тазобедренный сустав и укрепить ослабленные мышцы. Элла слегка морщится при каждом растяжении, что свидетельствует о том, каких усилий требует каждое движение. Но с каждым повторением возникает чувство триумфа, еще один шаг к полному выздоровлению. На лбу у нее выступает пот, а руки дрожат от напряжения. Ее щеки раскраснелись, когда она делает глубокие вдохи, прежде чем выдохнуть.
Терапевт Эллы, высокая женщина с серебристыми волосами, объясняет ей движения, подбадривая словами и давая технические инструкции. Время от времени она корректирует позу Эллы или оказывает сопротивление при выполнении определенных движений. В другой секции установлены параллельные брусья — следующий этап, на котором Элла будет тренироваться стоять и ходить с поддержкой.
Я наблюдаю за ней в течение следующих двадцати минут, прежде чем ее выводят из терапевтического кабинета с помощью ходунков. Заметив меня, она приостанавливается, костяшки ее пальцев белеют, когда она сжимает мягкие рукоятки.
Я встаю с кресла, в руке у меня букет оранжевых роз.
Элла смотрит на них, задерживаясь на ярких цветах. Затем ее взгляд поднимается к моему лицу.
— Привет, — приветствует она, ее голос звучит увереннее, несмотря на заметную ломкость.
Она смотрит на меня по-другому.
Как будто она помнит меня… но помнит не так, как раньше.
— Привет, — отвечаю я. В этом слове звучит надежда, но она угасает, когда девушка отводит глаза.
— Пойдем, — бормочет она. — Мы можем пройти в комнату для свиданий.
Я следую за ней, и мы направляемся в кабинет для консультаций с бледно-голубыми стенами и мягким рассеянным освещением. Весенний солнечный свет льется из многочисленных окон, заставляя ее короткие волосы переливаться обычными оттенками рыжего и каштанового. Элла недавно сделала стрижку «боб», укоротив волосы сзади из-за операции и удлинив спереди. Она возится с длинными прядями, усаживаясь в одно из мягких кресел.
Я придвигаю к ней другое кресло и вручаю ей розы.
— Ты хорошо выглядишь.
Элла не смотрит мне в глаза, пока держит цветы на коленях и теребя один из лепестков.
— Я все еще похожа на смерть. Но спасибо. — Ее веки закрываются на длинном выдохе. — Необязательно постоянно приносить мне цветы, Макс.
— Знаю. Но я хочу.
— И необязательно навещать меня каждый день. Я уверена, что тебе есть чем заняться.
— Я никогда не буду слишком занят для тебя, Солнышко.
Она с трудом сглатывает.
— Они сказали, что я почти готова вернуться домой.
Домой.
Было время, когда я представлял, что становлюсь ее домом. Почему-то мне кажется, что это уже не так.
— Это отличные новости.
— Да.
Эта болтовня съедает меня изнутри. Моя кожа зудит с головы до ног, и все, чего я хочу, это упасть перед ней на колени, зарыться лицом в ее колени и почувствовать, как ее пальцы погружаются в мои волосы, как это было раньше. Я хочу вдыхать ее запах — апельсины и солнечный свет. Хочу взять ее на руки и отнести домой… в дом, где есть я.
Опираясь на локти, я провожу ладонями по лицу и оставляю их там, стараясь не довести себя до эмоционального срыва в ее присутствии.
— Элла. Поговори со мной.
— Я с тобой разговариваю, — шепчет она.
— Это не разговор. Это не мы. Между нами что-то сломалось, и я не знаю, как это исправить. — Я поднимаю голову и сцепляю пальцы. — Я сделал что-то не так?
Ее глаза широко раскрыты и дикие, когда она качает головой.
— Нет, ты не сделал ничего плохого. Я просто… не в себе. Я пытаюсь прийти в себя, а на это нужно время.
Слова звучат неправдоподобно.
— Я вижу, как ты ведешь себя с матерью. С Бринн и Каем. С ними как будто ничего не изменилось, но со мной… — Эмоции застревают у меня в горле. — Такое ощущение, что все изменилось.
— Это неправда.
— Твои воспоминания как-то не так работают? Есть пробелы, недостающие фрагменты? Я ломаю голову, пытаясь понять, почему между нами стоит стена. Если тебе нужно напоминание, я могу это сделать.
— Макс… — Она качает головой, поджав губы.
— Я расскажу тебе о том, как мы играли в палочки Винни-Пуха на мосту и как я учил тебя пускать «блинчики» по озеру. У тебя не получалось, но мое сердце чуть не разорвалось, когда я смотрел, как ты пытаешься, как смеешься и улыбаешься, словно все остальное не имеет значения. Только этот момент имел значение… этот момент со мной.
Я делаю паузу, чтобы перевести дыхание.
— Я расскажу тебе о концерте и о том, как ты смеялась сквозь слезы во время поездки, выглядела такой чертовски свободной, такой совершенно умиротворенной, когда наши руки соединились, а из динамиков звучала музыка. И как я прижимал тебя к своей груди, когда группа играла, обнимал тебя, касался губами твоего уха. Я так чертовски сильно хотел поцеловать тебя, что мне было физически больно. И расскажу тебе о той ночи на мосту, когда я все-таки поцеловал тебя. Время остановилось, Элла. Мир остановился. Все остановилось, — признаюсь я. — И, черт возьми… иногда мне хочется, чтобы это действительно произошло. Я бы хотел, чтобы оно остановилось прямо тогда и там, заморозив момент, чтобы я мог обнимать тебя вечно. Что бы мы остались такими, какими мы были.
Я даже не осознаю, что слезы текут по моим щекам, пока они не скапливаются в уголках моих губ. Я слизываю их, судорожно выдыхая следующие слова.
— Тогда мы были счастливы.
Элла смотрит на меня остекленевшими глазами, букет роз дрожит у нее на коленях. Ее губы приоткрываются при быстром, неровном дыхании, когда на них набегают слезы, а щеки становятся светло-розовыми.
Мое сердце разбивается как стекло, когда она ничего не отвечает. Элла ничего не говорит и просто смотрит на меня так, будто я изложил Декларацию независимости на французском.
— Черт, — ругаюсь я себе под нос и провожу обеими руками по лицу, стирая следы своей боли. — Извини. Я пойду.
