— Макс…
Я встаю со стула и поворачиваюсь, чтобы уйти.
— Макс, не уходи, — кричит она. — Я помню. Я все помню.
Я замираю, отвернувшись от нее. Потираю затылок и опускаю подбородок, не зная, что делать. Два месяца пролетели в этом мучительном чистилище, и я понятия не имею, как это исправить.
Сглотнув, медленно поворачиваюсь к ней лицом.
— Если тебе нужно пространство… время… — начинаю я, наблюдая, как дрожат ее губы от волнения. — Я могу это сделать. Я подожду. Но если все кончено… просто скажи мне.
По ее щекам текут слезы, она прижимает букет к груди. Затем поднимает руку, подзывая меня к себе.
Прикусив губу, я напряженно вздыхаю, когда ноги сами несут меня к ней. Опускаюсь на стул напротив нее и придвигаю его ближе, пока мы не оказываемся в нескольких сантиметрах друг от друга. Наши колени соприкасаются. Я беру ее руки в свои и подношу к губам, осыпая поцелуями сухие костяшки пальцев.
Элла вырывается и обвивает руками мою шею, притягивая меня к себе.
Я практически стону от этого прикосновения. От того, как ее лицо зарывается в мою шею. Я держу ее. Обнимаю. Крепко сжимаю, чувствуя, как ее хрупкая фигурка прижимается ко мне. Теплая и живая. Маленькая, но сильная.
Она так и не отвечает мне.
Не говорит мне, все ли кончено, или ей просто нужно пространство.
Но я и не настаиваю на этом. Не прошу больше того, что она мне дает.
Я просто обнимаю ее.
И представляю, что мы снова на мосту, танцуем и целуемся под звездами, навечно захваченные этим мгновением остановленного времени.
***
Маккей встает со своего места, как только замечает, что я выворачиваю из-за угла.
— Привет, — бормочет он, поправляя свои лохматые волосы и выглядя таким же суетливым, как и я.
Я ничего не говорю, проносясь мимо него и выскакивая через двойные двери на теплый солнечный свет. Он идет следом за мной, зовет меня по имени, пока я роюсь в карманах в поисках пачки сигарет.
Я несколько месяцев не курил. Я всегда знал, что это плохая привычка, но она облегчала мои тяготы и снимала стресс. Потом появилась Элла, и она стала моей отдушиной. Вместо того чтобы потянуться за сигаретой, я тянулся к ней.
Но ничто хорошее не длится долго.
— Макс, — снова зовет он, хватая меня за локоть, чтобы остановить мой ускоряющийся шаг по парковке. — Как она? Что она сказала?
— Можешь пойти и спросить у нее сам, — отвечаю я, мой ответ заглушается бумагой и никотином. Дым наполняет мои легкие сладким облегчением, и я выдыхаю его обратно через ноздри. — Возможно, ты достигнешь большего прогресса, чем я. Дай мне знать, как все пройдет. — Я пытаюсь идти дальше, но он тянет меня назад.
— Она ничего не сказала?
Я вздыхаю, наконец поворачиваясь, чтобы посмотреть на него. Мой брат выглядит бледным, солнце подчеркивает блеск пота на его лбу.
— Не совсем. Она почти ничего мне не говорит.
Он медленно выдыхает, его плечи опускаются.
— Это… так странно, — говорит он. — Думаешь, у нее амнезия? Потеря памяти? — Маккей смотрит куда-то через мое плечо, переминаясь с ноги на ногу.
— По словам врачей, она все помнит.
Вот почему все это не имеет никакого смысла.
Медленно кивнув, Маккей проводит рукой по челюсти.
— Черт, чувак. Это, наверное, отстой. Не могу представить, что придется жить с такими воспоминаниями… — Он сглатывает и наклоняет голову. — Вот так упасть с обрыва. Ждать, пока кто-то найдет тебя. Не зная, выживешь ты или нет.
У меня болит сердце, в животе завязываются узлы.
Я не могу об этом думать. Эти образы и так преследуют меня во сне.
— Пойдем, — бормочу я, пряча свои страдания подальше. Я еще несколько раз затягиваюсь сигаретой, а затем затаптываю ее ботинком. — Надо проверить папу, а потом попытаться решить проблему с электропроводкой.
За последние пару месяцев Маккей был на удивление полезен, занимаясь ремонтом дома и помогая мне возить отца по врачам, пока мы пытались разобраться в причинах его странного поведения. Его первый визит в больницу был отложен на несколько недель из-за падения Эллы. Но затем, после поездки в отделение неотложной помощи, последовавшей за очередным странным ночным кошмаром, в результате которого Маккей получил удар в челюсть, результаты анализов оказались безрезультатными. Нас направили к специалисту, и на горизонте маячит еще одна встреча.
У нас нет ответов, но они многое исключили. Недостаток витаминов, проблемы с щитовидной железой, опухоль мозга, различные неврологические заболевания. Облегчение, которое я испытываю, когда ничего серьезного не обнаруживается, всегда ослабевает и умирает, как только у отца случается очередной приступ. Прошлой ночью он был уверен, что Рик находится снаружи, притаившись в кустах. Он заставил нас выключить свет и запереть двери, а сам спрятался под кухонным столом, вооружившись бейсбольной битой.
Стресс съедает меня заживо.
Элла. Папа. Я знаю, что старшая школа скоро закончится, и я, черт возьми, понятия не имею, что мне делать со своей жизнью. Ни стремления к колледжу, ни грандиозных планов, ни Эллы, которая провела бы меня через пугающие неизвестности. Никогда еще я не чувствовал себя настолько разбитым и побежденным.
Маккей идет за мной к грузовику, мы запрыгиваем внутрь, и я завожу двигатель.
— Все будет хорошо, — говорит он мне, откидываясь на спинку сиденья и глядя в окно с напряженным выражением лица. Его колени подпрыгивают вверх-вниз, когда он повторяет: — Все будет хорошо.
Я ничего не отвечаю, выезжаю задним ходом с парковки и мчусь навстречу обманчивому солнечному свету.
В другой жизни я мог бы ему поверить.
ГЛАВА 31
ЭЛЛА
Дом, милый дом.
Моя спальня выглядит так же, как и прежде, все на своих местах. Переплетные принадлежности разбросаны по столу, а простыни помяты с тех пор, как я спала на них в последний раз. Даже моя лавовая лампа горит ярко, отбрасывая пурпурный отблеск на стены цвета дыни.
Я опираюсь на ходунки, обхватив пальцами ручки.
— Я оставлю тебя наедине, — говорит мама у меня за спиной, протягивая руку и сжимая мое плечо. — Не торопись и отдыхай. Я приготовлю нам горячую еду.
Я тупо смотрю на плакат с лошадьми, приклеенный к моей стене, и представляю себя скачущей под небом Мичигана.
— Я не голодна.
— Тебе нужно поесть. Тебе понадобятся силы, пока поправляешься.
— Я и так прекрасно поправляюсь. Двигаюсь, становлюсь сильнее с каждым днем. — Это правда. Моя мышечная атрофия уменьшилась благодаря неделям физиотерапии. Сегодня утром я даже сделала несколько шагов без ходунков. — Я поем, когда проголодаюсь.
— Элла.
— Что ты собиралась сказать мне в больнице в тот день, когда я очнулась? — Стискиваю зубы, не сводя взгляда с комнаты передо мной. Я слышу, как мама резко втягивает воздух у меня за спиной. — Ты больше не поднимала эту тему. Но звучало важно
Проходит несколько тихих ударов.
— Бабушка в хосписе. Я не хотела тебя беспокоить.
— Ты же говорила мне, что она больна.
— Да, но все гораздо хуже. У нее осталось не так много времени.
У меня щемит сердце. Мы с бабушкой Ширли никогда не были близки, но она — моя семья. И кроме меня, она — все, что осталось у моей мамы.
— Мне очень жаль. Я бы хотела навестить ее.
— Я знаю, милая, — говорит мама. — Я собираюсь приготовить нам что-нибудь вкусненькое…
— Но дело не только в этом, — перебиваю я.
Она замолкает, снова втягивая воздух.
— Что?
Я интуитивно чувствую, что мама что-то от меня скрывает. Я просто знаю это. Конечно, она расстроена из-за бабушки Ширли, но это не то, о чем она собиралась рассказать мне в больнице той ночью. Я медленно поворачиваюсь, опираясь на ходунки. Мама стоит там, прижав одну руку к ключице, а в ее глазах мерцают невысказанные слова.
— Расскажи мне, — призываю я ее.
Ее взгляд опускается на ковер.
— Мама… пожалуйста.
— Хорошо, — соглашается она, сглотнув. — Это… об отце Кая. Риккардо.
