Отведя глаза в сторону и поправляя волосы, мама прочищает горло, не подтверждая и не отрицая.
— Встретимся в гостиной через минуту, — говорит она, а затем исчезает с порога так быстро, что, клянусь, оставляет за собой облако дыма.
Я потираю грудь основанием ладони.
Мой мобильный телефон лежит на тумбочке рядом с горшком с карандашом и белым камнем. Я тянусь к телефону, прежде чем вылезти из кровати, отчаянно нуждаясь в душе, но больше всего мне хочется узнать, что задумала мама.
Свесив ноги через край, я улыбаюсь череде сообщений и гифок Бринн, которые скрасили мое настроение за последние несколько дней, а затем просматриваю последнее сообщение Максу.
Я: Я скучаю по твоим спискам.
Моя улыбка увядает.
Я отправила его в четыре часа утра, через несколько часов после того, как он оставил меня насытившейся и измотанной. Макс ласкал меня языком так долго, как только мог. Несколько раз доводил меня до края, а потом отрывал, упиваясь моими извиваниями и протестами, зная, что ему нужно насладиться тем небольшим количеством времени, которое я предлагала. Когда я наконец кончила, это было мощно. После этого я ласкала его ртом и руками, когда он стоял на коленях надо мной, сжав в кулак мои волосы, а другой рукой ухватившись за раму кровати, когда он с тихим стоном кончил мне на живот.
Я позволила ему обнять меня сквозь слезы.
А потом он ушел.
Мое сердце замирает, когда я обнаруживаю, что он не ответил на мое сообщение, хотя оно было прочитано через минуту после того, как я его отправила. Я не могу винить его за это, как не могу винить свое бедное сердце за то, что оно сдалось под действием периода молчания, которое я же и установила.
Я кладу телефон на место и медленно поднимаюсь с матраса. Мне требуется минута, чтобы сориентироваться, обрести равновесие, а затем я двигаюсь вперед на ослабевших ногах. По крайней мере, они больше не похожи на желе. Скорее, как переваренные спагетти. Я отказываюсь доставать ходунки, пока иду по ковру к двери своей спальни. Мамин голос доносится по коридору из гостиной, вызывая новую волну любопытства.
Я уверена, что увижу Риккардо и Кая, сидящих в нашей гостиной, их нервы на пределе, когда они сообщают мне о новом статусе отношений.
Вздыхаю и иду вперед.
Осторожно ступаю по короткому коридору, держась рукой за стену, выкрашенную в кремовый цвет, чтобы не потерять равновесие. Когда дохожу до конца, я снова улыбаюсь, сияя от счастья. На данный момент это была самая дальняя прогулка, которую я совершила без посторонней помощи.
Мама встает с диванчика напротив меня, ее глаза широко раскрыты, руки прижаты к животу, и она то и дело моргает.
— Элла.
— Я прошла весь путь сама, — говорю я ей. — Я сделала это.
Слезы застилают ей глаза. Она счастлива за меня.
Но прежде чем я успеваю сказать что-нибудь еще, тень на периферии завладевает моим вниманием, отвлекая от этого радостного момента. Я хмурю брови и пристально смотрю в глаза матери, пока она с трудом сглатывает, и ее слезы текут по белым как мел щекам.
В меня вселяется какое-то чувство.
Укол осознания. Удар локтем в живот.
Я медленно поворачиваюсь, когда вспышка медных волос мелькает перед моими глазами.
И замираю.
Облако неверия клубится вокруг меня, когда мои глаза встречаются со знакомыми темно-зелеными.
Я ахаю. Задыхаюсь. Пошатываюсь, качаюсь и дрожу.
Он смотрит на меня с края кухни, и в его взгляде читаются сильные эмоции. Его голос срывается, когда он говорит с улыбкой, которую я не видела с пятнадцати лет:
— Привет, Пятачок.
Последнее, что я слышу, это мой собственный истошный крик.
Затем меня подхватывают мамины руки, когда я падаю без сознания.
ГЛАВА 33
ЭЛЛА
Джона сидит рядом со мной на диване.
Джона.
Сидит.
Рядом со мной.
На диване.
Мама прижимает салфетку ко рту и носу, сидя напротив меня и поглаживая мои волосы, пока мое тело сотрясает сильная дрожь.
— Я же сказала тебе подождать на кухне, — ругает мама, ее голос звучит искаженно. — Я хотела подготовить ее. Она еще очень хрупкая, Джона.
— Я ждал годы. И не мог больше ждать.
Это обман.
Все это не по-настоящему.
Я все еще в коме.
Черт возьми, я все еще в коме.
Я щипаю себя за кожу, дергаю за волосы, топаю ногами.
Проснись, Элла.
Проснись!
Ничего не меняется.
Я поворачиваю голову влево, и Джона по-прежнему рядом со мной, его рука лежит на спинке дивана, на его лице читаются любовь и беспокойство, когда он гладит меня по спине и говорит, что все в порядке.
— Нет, — хриплю я. — Нет, нет, нет. Ты не настоящий. Я… я не…
— Я настоящий. — Джона берет меня за плечи, удерживая неподвижно, пока я мысленно и физически теряю равновесие. Смотря в мои глаза, он заставляет меня посмотреть на него. — Сделай глубокий вдох. Дыши, Элла. Я настоящий. Я здесь. Я так чертовски скучал по тебе.
Я хмурюсь.
— Нет.
Мама сжимает мое предплечье, всхлипывая с другой стороны от меня.
— Милая, мне так жаль, что я не сказала тебе раньше, — выдыхает она. — Я не хотела обнадеживать тебя, если бы у тебя ничего не получилось… Ты прошла такой долгий путь. А потом произошел несчастный случай, и я была в ужасе. Это так сложно осознать, а ты едва держалась на ногах. Я думала, что верну своего мальчика, а потеряла девочку. Мне казалось, что Вселенная заставляет меня выбирать.
Ее слова растворяются в тумане.
— Как… как долго?
Пауза.
— Январь, — шепчет мама.
Январь.
Сейчас апрель. Сейчас апрель, а мой брат уже три месяца как вышел из тюрьмы, из камеры смертников, а я только сейчас узнала об этом.
Я чувствую, что меня сейчас стошнит. От изумления, от отчаяния, от душераздирающего неверия.
— Он гостил у друга в Шарлотте, — продолжает она срывающимся голосом. — Я подумала, что так будет лучше, пока ты полностью не поправишься. Мы не знали, какими будут долгосрочные последствия травмы мозга и как ты перенесешь столь сильный шок. Я хотела…
— Как? — Этот вопрос звучит как требование, а не как вопрос. Я в оцепенении смотрю на Джону. Он снился мне так много раз, в самых разных вариантах. Жестокий и ужасающий. Милый и нежный. Страх, сдобренный воспоминаниями, боль, подслащенная теплой ностальгией.
Но никогда так, как сейчас.
Никогда настоящим, во плоти, достаточно близким, чтобы прикоснуться.
В свои двадцать два года он выглядит старше. Закаленный временем, бесплодными стенами камеры и бог знает чем еще. Вдоль правой скулы тянется шрам, а под глазами залегли темные тени.
Я встаю.
Я нахожу в себе силы и встаю на шаткие ноги, и мама протягивает руку, чтобы поддержать меня.
— Как, — повторяю я, эмоции нарастают, закипают, достигают пика. — Скажи мне, как. Скажи мне, как это может быть реально. Я не могу в это поверить. Я не верю, я отказываюсь. Этого не может быть. — Слезы падают быстро, яростно.
У Джоны дёргается мышца на челюсти, когда он смотрит на меня. Большая рука поднимается, проводя по густым медным волосам. Светло-каштановые с рыжеватым оттенком. Густые на макушке, выбритые по бокам и сзади. Ногти окантованы грязью, а костяшки пальцев пересекает еще один шрам — бледная выпуклая складка.
— Это долгая история, — говорит он.
— Уверена в этом. Расскажи мне все. Прямо сейчас. — Я не могу перестать плакать. Мой голос звучит на десять октав выше обычного, скрипит от отчаяния. — Я была там, в зале суда, когда тебя приговорили к смерти, — кричу я. — К смерти, Джона! Люди просто так не выходят из камеры смертников.
— Иногда это происходит, — бормочет он.
— Ты сбежал? — Я обеими руками откидываю волосы назад, благодарная за то, что мама все еще держит меня. Я мысленно нахожусь в свободном падении и едва могу удержаться на ногах. — О, боже… ты сбежал.
— Что? Нет. Господи, Элла.
