Я моргаю.
На то, чтобы осмыслить слова, уходит мгновение, потому что я их не ожидала.
— А что с ним?
— Ну, мы сблизились за последние несколько месяцев, пока ты была в больнице. Мы начали встречаться, — признается она. — Я не хотела тебя шокировать. Я знаю, это странно. Я ни с кем не встречалась с тех пор, как ушел твой отец, а это было больше десяти лет назад, так что, надеюсь, ты не станешь думать о…
— Мама, — прерываю я ее. — Я думаю, это потрясающе. Почему ты боялась сказать мне об этом?
Она поджимает губы, покачивает головой и пожимает плечами.
— Я… не знаю. Прости. Я подумала, что ты расстроишься и воспримешь это неправильно.
Нахмурившись, я качаю головой в ответ.
— Ни в коем случае. Я рада за тебя. Очень рада.
— Правда?
— Правда. — Прищуриваю глаза, переваривая эту неожиданную информацию. — Бринн мне не сказала.
— Я попросила ее не делать этого. Подумала, что для тебя это будет слишком тяжело. Ты была такой хрупкой, Элла. Я хотела быть осторожной.
— Ну, все хорошо. Более чем хорошо, — говорю я, впервые за последнее время ощущая радость. Маме было одиноко. Она заслуживает того, чтобы снова наслаждаться романтикой. — Я рада за тебя.
Ее улыбка становится шире, и она быстро кивает головой.
— Спасибо. Пойду приготовлю запеканку. Ты должна что-нибудь съесть.
Я начинаю протестовать, но она уже идет по коридору в сторону кухни. Вздохнув, закрываю за ней дверь и наслаждаюсь тишиной. Стою в центре комнаты, обводя взглядом небольшое пространство и нагромождение беспорядка.
Когда взгляд натыкается на мое отражение в зеркале напротив, я останавливаюсь, чтобы посмотреть. По-настоящему взглянуть на себя. И решаю, что внешне в точности отражаю свои внутренности. Больная и истощенная. Анемичная. Моя бледная кожа почти прозрачна, под глазами залегли серые круги. Некогда блестящие волосы свисают бесцветными прядями, обрамляя мое лицо, благодаря дешевым туалетным принадлежностям, предоставленным больницей и реабилитационным центром. Мама привезла мой любимый кондиционер, но он так и не покидал моего рюкзака. Здоровые волосы не казались важными в то время, когда все остальные части меня работали на износ. Больная душа и прикованное к постели сердце.
Врач сказал мне, что, скорее всего, у меня депрессия и перепады настроения. Несколько раз ко мне приходил психотерапевт, чтобы поговорить со мной, но что я могла сказать? В декабре прошлого года я была на грани того, чтобы влюбиться в парня, и этот парень жутко похож на человека, который напал на меня и оставил умирать?
Нет.
Здесь нет исцеления. Есть только зияющая рана, кровоточащая от иронии.
Хотя Бринн была для меня источником тепла и утешения, я заметила, что с некоторых пор… перестала добавлять восклицательный знак в конце ее имени. Медленно подхожу к кровати, срываю с матраса стеганое одеяло, подношу его к зеркалу и накрываю им стекло. Я не хочу видеть физических свидетельств своего упадка.
Там тоже нет исцеления.
Прежде чем вернуться в постель, я в нерешительности останавливаюсь у окна. Смотрю на сумрачное небо, окрашенное последними остатками заходящего солнца. Кроваво-оранжевый и темно-розовый. Эти цвета переливаются на крыше дома Мэннингов, отчего кажется, что она пылает потусторонним огнем. Так призрачно и прекрасно одновременно. Я наслаждаюсь видом несколько минут, прежде чем приоткрыть окно, радуясь, что оно не заедает, и забираюсь в постель.
Через час мама стучит в дверь, сообщая, что ужин готов, но я игнорирую ее и притворяюсь спящей. Ее шаги удаляются в коридоре, и все снова становится тихо. Сумерки сменяются ночью, но сон так и не приходит. Часы идут как в замедленной съемке: я ворочаюсь, сбрасываю с себя простыни, а затем натягиваю их обратно. Переворачиваюсь то на спину, то на бок, пытаясь устроиться поудобнее. Но так и не нахожу комфорт.
Всю ночь я гадаю, заберется ли он в окно.
Но он так этого и не делает.
***
На второй день у моего порога снова появились детективы. В первые дни после выхода из комы они приходили в больницу с блокнотами и невозмутимыми лицами, задавали вопросы и допрашивали меня о падении.
Назывались разные имена.
Я все отрицала.
У них нет никаких доказательств, кроме загадочного синяка на моей щеке, и у них связаны руки. Через тридцать минут они выходят из моего дома, не приблизившись к истине. Я выхожу на крыльцо, таща перед собой ходунки, и наблюдаю, как патрульные машины выезжают с гравийной подъездной дорожки.
Я щурюсь от солнечного света, когда шины вздымают облако камней и песка. Когда пыль оседает, с противоположной стороны улицы доносится шум газонокосилки. Макс стоит в центре лужайки и несколько раз безрезультатно дергает за веревочку стартера. Солнечный свет падает на него сверху, заставляя его кожу блестеть на фоне темно-коричневой майки. Его бицепсы вздуваются от каждого резкого рывка за веревку.
После пяти попыток он сдается, выдыхает и отходит от косилки. Я наблюдаю, как струйки пота стекают по его шее и пропитывают корни волос.
Мгновение спустя он направляется ко мне.
Я выпрямляюсь на крыльце, крепче хватаясь за ходунки, но уже не для физической поддержки. Я смотрю, как Макс пересекает улицу, разделяющую наши дома, не отрывая глаз от земли.
— Привет, — говорю я, когда он проходит через весенне-зеленую лужайку.
Не могу поверить, что уже весна.
Все еще чувствуется зима, во многих отношениях.
— Привет. — Парень останавливается передо мной, все еще почти на фут выше меня, несмотря на то, что я стою на ступеньке крыльца. — Как дела?
— Лучше. Я чувствую себя намного сильнее. — Я поднимаю руку и сгибаю бицепс, добавляя легкости в свой тон. — Но сейчас ты бы точно выиграл в армрестлинге.
Наконец, Макс поднимает голову, и наши глаза встречаются, вызывая потрескивание электричества. От одного только зрительного контакта между нами вспыхивает неоновое пламя.
— Это здорово, Элла.
Я прикусываю губу и опускаю руку.
— Проблемы с газонокосилкой?
— Очевидно, — говорит он, засовывая руки в карманы своих шорт. — Что сказали копы?
Я пожимаю плечами, изображая беззаботность.
— Они все еще расследуют мое падение. Не знаю точно, почему.
— Некоторые парни в школе оказались под пристальным вниманием. Прошел слух, что тебя бросили в озеро в прошлом году. — Макс прищуривается, ожидая моей реакции. — Ты ведь рассказала бы мне, если кто-то причинил тебе боль?
— Конечно.
Конечно, я бы рассказала тебе, если бы какой-нибудь хулиган столкнул меня со скалы. К несчастью для нас обоих, правда куда более разрушительна.
Выдавив из себя улыбку, я заглядываю ему через плечо.
— Чем Маккей занимается? Что-то я его не видела. — Мой тон удивительно ровный. Я даже не моргаю.
— Последние несколько дней он жил у одного из своих баскетбольных приятелей. Сказал, что им нужно поработать над проектом по биологии.
Удобно.
— Понятно.
— Он передает тебе привет.
Моя грудь напрягается, когда я сдерживаю презрительный смешок. Глаза горят, в них скапливаются злые и горячие слезы.
— Как мило с его стороны.
— Да. — Он кивает. — Я хотел дать тебе пространство, пока ты устроишься, — продолжает он, взъерошивая свои всклокоченные волосы. — Не хотел тебя душить.
— Ты не душишь меня, Макс. Ты…
Мои слова обрываются.
Я хочу сказать, что он укрепляет меня, исцеляет, дает мне почувствовать, что выжить в том падении было не просто счастливой случайностью. Но не могу, потому что эти чувства воюют с парализующим образом лица его брата-близнеца. Каждый раз, когда смотрю на Макса, я вижу поразительное сходство, и это омрачает то тепло, которое он когда-то дарил мне. Мое молчание повисает в воздухе, тяжелое, нагруженное невысказанной правдой. Во мне бушует конфликт, я разрываюсь между утешением, которое он предлагает, и отголосками прошлого.
— Ты много значишь для меня, — бормочу я, отводя взгляд. — Я ценю, что ты навещаешь меня каждый день. И то, что даришь мне все эти цветы.
