дезертир, да еще еврей. Как удалось спастись – до сих пор судьбу благодарю, мир не без добрых людей, ну да это долгая история. В Америке я женился очень быстро – через год. Глупо и неправильно. Ни я ее не любил, ни она меня. Я – от боли, пытался тебя забыть, она – от страха, что никто ее не возьмет – старше была меня на пять лет. Потом у нас родились две дочери, одна за одной – все быстро. Мы старались жить как могли, но, конечно, ничего путного из этого не могло получиться. Как дети немного подросли, так мы и разошлись. Не слишком полюбовно, но уж как есть.
Я смог написать родным только через пару лет после развода, они меня уж похоронили давно. Письмо получила сестра, от нее я узнал, что мама умерла от чахотки почти сразу после войны, так и не узнав, что я живой. Отец умер еще раньше, ну, ты помнишь, наверное.
Дальше… что дальше? Я все мучался, думал тебе написать, но помнил слова Мирона.
– Да… дед сделал все как положено, – я покачала головой, вспоминая его, – молодец, что тут скажешь – умело разбросал нас.
– А Вацлав у тебя как получился?
– Я как развелся – вернулся обратно, в Варшаву, уже можно было, пожил немного с сестрой и ее семьей, потом мне место преподавателя в Варшаве предложили, я и согласился.
Долго жил один, никого и ничего не хотел. Просто работал, раз в год летал к дочерям – увидеться, они мне не очень были рады, винили в разводе.
А потом встретил Марийку, она у нас на кафедре лаборантом работала. Она меня как-то из этой серости беспробудной и вытащила. Женился. И вот, родился Вацлав. Хороший парень, инженер, занимается этим, как его, п-программированием, сейчас это какое-то новое направление. Ему нравится. А Марийка разбилась в аварии три года назад.
Вот, собственно, и вся моя жизнь – коротко и скучно.
– Ты ее любил? – я вглядываюсь в его глаза.
– Гм… – он покачивает головой, задумывается, – думаю да, но знаешь, это совсем другая была любовь.
Молчит.
И я молчу… чувствую, как воздух струится вокруг, обволакивает чем-то горячим, и от этого в горле тоже становится горячо. И в глазах.
– Анья, послушай… – он снова берет меня за руку.
– Анджей… – мне хочется сбежать. Я боюсь его слов, – пожалуйста, мы ведь уже не дети.
Он хмыкает и улыбается:
– Совсем не дети.
От его улыбки становится легче и не так горячо.
– И что же делать?
– А ты? – неопределенно спрашивает он, но я понимаю, о чем он, и опускаю глаза, не выдерживая его взгляд.
В груди снова горячо, дрожь перебегает от одного плеча к другому и обратно, но я собираюсь, выдыхаю и говорю:
– У тебя есть дочь.
Он смотрит не понимая, моргает. Потом…
– П-п-погоди… Анья, – и от волнения переходит на польский, – что ты имеешь в виду? Какая дочь? Как? Откуда?
Я тоже переключаюсь на другой язык:
– Когда мы с тобой расстались и дед увел тебя на границу, я была беременна.
В его распахнутых глазах удивление сменяется ужасом, на глазах появляются слезы.
– Не может быть! Этого не может быть! – бормочет он.
Ему трудно поверить, я понимаю.
– Может, – киваю я, – ее зовут Людмила, Люся, как звали мою убитую сестру, помнишь?
– Да, – автоматически отвечает он и произносит по слогам: – Люд-ми-ла…
– А Ксеня – это ее дочь – твоя внучка.
– Гос-по-ди… – он хватается руками за голову и сидит, глядя пустыми глазами в стол, – гос-по-ди… я мог ожидать всего, чего угодно, только не этого. Неужели это правда, Анья?
– Да, – почти шепчу я, ощущая и легкость, и усталость одновременно.
Тайна, которую я носила в себе столько долгих дет, теперь не только моя. От «разделения» ее на двоих стало легче.
– Ты уверена?
Я не воспринимала его вопросы как неверие, просто… когда тебе сообщают про взрослую дочь и внучку в придачу…
– Да, Анджей, это правда.
Он потер пальцами виски:
– Поверить не могу.
– Ты не заметил, что Ксенька на тебя похожа?
Он задумался:
– Нет, но сейчас, кажется, да. А… Люд-мила?
Я улыбнулась:
– Твоя копия, только в женском теле.
– П-прости, все равно не могу поверить. У меня есть еще одна дочь? Взрослая дочь и … внучка?
Он замолчал.
Мимо нас прошел официант, поглядывая – к еде, которая уже давно остыла, мы оба не притронулись. Но и никуда не уходили. Должно быть, со стороны мы выглядели странной парочкой – два старика, объясняющиеся то на одном языке, то на другом.
– А она знает, что…
– Нет, – быстро ответила я, – и пусть пока не знает.
– Почему? – он огорчился. – Я думал, может, мы с ней могли бы… познакомиться или… ты…
– Она сейчас ждет малыша, – мне хочется ему объяснить, – сложная беременность, не стоит пока ее волновать, вот когда родит…
– Понятно, – он мгновенно соглашается, – а потом?
– Да, но не сразу, к этому событию нужно подготовить не только ее…
Он немного потрясывает головой, будто сбрасывая оцепенение:
– А кого и… – запускает пальцы себе в шевелюру, ероша волосы, – поверить не могу, не могу поверить. Взрослая дочь? Внучка? – все повторяет он и спохватывается: – Я же ничего не знаю про тебя, Анья, ты-то как жила все это время? – останавливается, задумывается. – Погоди… мы же говорим по-польски.
– Точно, – улыбаюсь я.
– Ты так хорошо говоришь! И произношение…
Я перехожу на немецкий:
– Я еще по-немецки говорю и немного по-английски.
Его глаза распахиваются:
– Ого! Ты… переводчик?
– Нет, – я улыбаюсь, – работаю в архиве с документами, но языки мне точно помогают.
– Расскажи… – он пододвигает к себе стакан с водой и залпом выпивает, – мне все интересно.
И я рассказываю… не все, конечно, но многое, – о том, что я была на фронте, правда, не уточняю в качестве кого, и о том, что в моей жизни есть Василий, и что Люся считает его своим отцом.
Он длинно выдыхает:
– Как же ты ей скажешь?
– Лучше правды никто ничего не придумал, – я пожимаю плечами, – правда освобождает и лечит. Нельзя жить в тяжести лжи. Вот сказала сейчас тебе все, и будто камни с плеч попадали.
Он стиснул челюсти, отвернулся к окну. Потом резко повернулся и по-русски:
– Я тебя люблю…
Это было так быстро, так… без малейшего предупреждения жаркая волна всколыхнулась под сердцем, прошлась по позвонками сверху вниз и обратно, задрожала в ключицах и переносице, подбираясь слезами к глазам…
– Всегда любил, – он дотронулся своими пальцами до моих, не решаясь взять за
