– Твои испытания завершены, Молник. Мне пора уходить… И Даэна уже заждалась меня… Не ищи моего тела, его не будет на Ясне… Но прежде чем уйти, я открою тебе еще одну страницу Великих Вед… Древний мир знал одну истину. В Божественном плане мира женщина представляет собой Природу, и подобием Бога является не один, пусть даже самый совершенный человек, но мужчина и женщина в единении. Отсюда их могучее и роковое влечение друг к другу, но отсюда и неразрешимость мук земной Любви, так как ее совершенная форма возможна лишь в Высших Божественных мирах. Только в Любви возможно проникновение двух душ в самое средоточие жизни. Вдвоем мужчина и женщина – целая Вселенная, творящая миры. Ребенок, зачатый в мистерии любви, сотворенный в жажде красоты, бывает не только красив и счастлив, но и наделен всеми дарами Духа: благородством, талантами, красотой и жаждой творчества. Поэтому так важен духовный подбор вступающих в брак. Именно тщательный отбор – залог возрождения земной расы.
Мы – веди, и наш древний долг – сбережение знаний и разума, мы – хранители Камня Сил. Живой кристалл, средоточие разума, будет основой грядущего возрождения Земли. Тебе суждено стать его последним стражем. Я оставляю тебе Алатырь и Ведогону.
Воины веди, старик и юноша, не заметили, как прошла ночь. Небесный купол просветлел до прозрачной синевы. Это был особый зодиакальный свет. Солнце еще не скоро взойдет над землей, но его лучи уже рассеяли тьму, наполнили свечением небо. Ясна заволновалась сквозь сон, готовясь встретить Солнце. Бел протянул руки к пылающему зареву и запел древний гимн Рассвета:
– Явись, явись, круг северных Богов, Богов солнечных, ярых, светлых. Мы пришли славить вас. На златых колесницах несетесь вы к земле. И зачинали женщины от Богов, и рождали богатырей и героев. И солнечная кровь небесных воинов не иссякла в детях и внуках Бога Творца. Деяния великие и благие сотворят на Земле его сыны и дщери. И не знали прежде они греха и порока и ныне не ведают лжи и смерти. Ибо смерть – ложь о человеке, ибо он – лишь смертная искра Божества…
Тараканий царь
Счастья и удачи не может быть слишком много, всегда остается малая толика неисполненного, но страстно желанного. Для Вадима Андреевича таким завершающим штрихом стал неукротимый порыв – дожать до конца «спасское дело».
За окнами пригородного поезда пестрел деревянными наличниками и резными скатами крыш тихий провинциальный городок Пестово, скорее крупное село, ближайшее к Сиговому Лбу гнездо цивилизации. Тяжеленный рюкзак оттягивал плечи, но самая ценная из находок – серебряный венец – осталась почивать в ларце у бабки Нюры, рядом с ее заветной «смертной» укладкой. Так решила Гликерия, и по ее молчанию Вадим Андреевич понял, что она хочет вернуть реликвию земле.
Первым делом Вадим Андреевич сдал в проявку пленку из найденной на озере фотокамеры и поспешил в местный отдел милиции. Он надеялся, что после составления протокола изъятия найденных на озере вещей он выйдет на первичное следствие и сумеет договориться об экспертизе. По следам почвы, оставшимся на рюкзаках и одежде, можно будет найти место на берегу, где все и случилось. Петр Маркович все еще жил надеждой хотя бы похоронить единственного сына, и перед его отцовским горем меркли все личные страсти и заботы Вадима.
В милицейском дворике на куче пожарного песка дремала собака особенной северной породы: крупная, ладная, с завитым в тугое кольцо хвостом и яркими светлыми глазами в прорезях черно-белой полумаски. Она беззвучно оскалила желтые клыки на человека с огромным мешком, пересекшего охраняемую территорию.
Местные стражи порядка оказались более любезны. Пышноусый дежурный, туго перетянутый в поясе портупеей, как первый пожиночный сноп, попросил Вадима подождать в коридоре и важно удалился. И только тут Вадим Андреевич, чертыхнувшись, припомнил, что сегодня воскресенье и спешить ему и вправду некуда. Он приметил прохладный уголок с большим мутным аквариумом, поудобнее устроился в продавленном кресле, зажмурился и почти сразу стремительно упал в ласковую темень прошедшей ночи.
В окошке чердачной светелки полыхали зарницы, и он держал Лику в объятиях всю ночь, не отпуская ни на мгновение, боясь потерять ее в дремучих чащах бреда, в пучинах снов. В последней ее открытости, в бездонной наготе оставалось что-то недостижимое, ускользающее, нетронутое, девственное, словно он хотел и не мог удержать ее душу… Он оставил ее спящей, чтобы не тревожилась и не рвалась зря в кромешную эту поездку.
Сквозь сладкую дремоту доносились дальние голоса, булькали, как пузыри в зеленой жиже.
– Пшел, зар-р-раза! – Тонкий женский визг резанул его атласный сон.
Вадим прислушался. В знойной тишине не стихала какая-то неприличная возня.
– Ай-яй-яй, какой глюпый женщина! А курыть хочешь, да? Покажи стрыптиз… Дам сигарэту… Две дам…
Пьяный женский голос бубнил несуразицу и, сорвавшись, переходил на визг и мат-перемат.
Вадим встал, прошелся до конца коридора и заглянул, как бы случайно, за угол. Напротив обезьянника в привычной позе зэка сидел на корточках чернявый человечек. Выпуклыми глумливо-ласковыми глазами он заглядывал за решетку КПЗ. Двое джигитов, по-видимому его друзей, а может быть и братьев, в черных, как воронье перо, блестящих костюмах, поддразнивали ухаря:
– Она тебя нэ хочет, Ахмет!
Из-за решетки неслось животное мычание.
– Пшел отсюда… – Затравленная женщина скороговоркой сыпала ругательства. Но голос был молодой и лишь слегка охрипший, словно дребезжала расстроенная музыкальная табакерка.
За решеткой на голом цементном полу сидела пьяная женщина в коротком цветастом сарафане, по розовым, высоко оголенным ногам ползали мухи. Он хотел уйти от безобразной сцены, выбросить ее из своего ликующего сердца, но что-то в этой женщине задело его внимание. Деревенское полнокровие и первобытная миловидность еще не успели сойти с нее. Чем-то неуловимым, но крепко впечатанным она была похожа на его мать и всех его теток – наверное, землячка… из Кемжи…
– Ай, красавица, покажи… Харашо будет!
Второй джигит, большеголовый крепыш, подкатил к решетке, согнулся в тугой пояснице и принялся колоть сквозь прутья зонтиком с ручкой-тростью. Усы его зверовато вздернулись, обнажив золотые зубы.
Ярость белой молнией взорвалась перед глазами Вадима. Лицо его схватилось и отвердело, как сжатый кулак со стеклышками брызг-глаз между костяшками. Легко, как плюшевую игрушку, он приподнял за шиворот сидящего на корточках человечка, похожего на обитателя сухумского заповедника, и врубил удар в солнечное сплетение. Под рукой пусто екнуло. «Ич-ч а-р-ра…» – прохрипела над ухом золотозубая пасть, обдав запахом чеснока и мясной гнили. Вадим успел садануть крепыша под дых и в живот. Третий прыгнул на него сбоку, но Вадим развернулся и перехватил длинную мохнатую руку, зажавшую нож, вывернул и заломил за спину. Он не видел того, кто пырнул его в правое легкое, и даже боли сначала не почуял. Жидкое тепло залило бок, растеклось по животу. Он успел ударить ребром ладони в бычью шею крепыша и понял, что слепнет, заваливается на бок, в голове стучал поезд, перемалывая и дробя его мозг. Спотыкаясь о лежащего Вадима, вся троица выскочила из закутка в коридор и растворилась в душном полуденном воздухе.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
