Ярость белой молнией взорвалась перед глазами Вадима. Лицо его схватилось и отвердело, как сжатый кулак со стеклышками брызг-глаз между костяшками. Легко, как плюшевую игрушку, он приподнял за шиворот сидящего на корточках человечка, похожего на обитателя сухумского заповедника, и врубил удар в солнечное сплетение. Под рукой пусто екнуло. «Ич-ч а-р-ра…» – прохрипела над ухом золотозубая пасть, обдав запахом чеснока и мясной гнили. Вадим успел садануть крепыша под дых и в живот. Третий прыгнул на него сбоку, но Вадим развернулся и перехватил длинную мохнатую руку, зажавшую нож, вывернул и заломил за спину. Он не видел того, кто пырнул его в правое легкое, и даже боли сначала не почуял. Жидкое тепло залило бок, растеклось по животу. Он успел ударить ребром ладони в бычью шею крепыша и понял, что слепнет, заваливается на бок, в голове стучал поезд, перемалывая и дробя его мозг. Спотыкаясь о лежащего Вадима, вся троица выскочила из закутка в коридор и растворилась в душном полуденном воздухе.
Женщина, очнувшись, вцепилась в решетку, тупо уставилась на кровь и завыла по нему как по мертвому. Так голосили на похоронах в ее родной деревне, так плакала в сумраке болот одинокая птица. В коридор неслышно вошла голубоглазая собака и принялась слизывать кровавую жижу с пола, подбираясь к телу. Женщина, просунув сквозь прутья грязную исцарапанную руку, пыталась оттолкнуть ее жадную пасть.
Он не слышал, как обшаривали и выворачивали его карманы, как зачитывали над ним его окровавленные документы: последнюю сопроводительную молитву. Мозг выплавлял яркие, как мыльные пузыри, видения и тяжелый, болезненно назойливый бред. Но этот мрачный сон был сейчас его единственной жизнью.
Невесть какими путями он оказался на окраине Сигового Лба. Бабка Нюра сидела на лавочке, держа на коленях пеструю курицу, и испуганно шептала:
– Куры-то «перед головой» кричат, вот опять, знать, покойник…
– Три дня без сознания… в сантиметре от аорты… – соглашался с нею невесть откуда взявшийся Петр Маркович и качал седой головой.
Сон оборвался внезапно. Он с трудом открыл тяжелые веки: сквозь туман – нежное девичье лицо, ее глаза и плечи… Лика! Он все же сумел дотянуться до ее руки и слабо пожать. Лика склонилась, целуя его в губы, прижалась к колючей, влажной щеке.
– Радость моя, жар-птица… – вывел он спекшимися от жара губами. – Как ты нашла меня?
– Начальник милиции помог… Он сказал, что этих бандитов ищут и обязательно найдут, только ты не волнуйся, родной…
И снова забытье. Когда он очнулся, Лика вновь была рядом. Едва опамятовав, он заторопил ее за фотографиями:
– Олененок, возьми фотографии, без квитанций, на мою фамилию, и возвращайся скорее.
В фотосалоне «Дориан» бойко орудовал рыжий карлик, похожий на внезапно состарившегося ребенка. Он переворошил учетные журналы и пожал плечиками:
– Нет этих фотографий, забрали. – Он развел розовыми ладошками. – Нет!
– Как забрали? – опешила Лика.
– По квитанции… Как еще-то? У нас в заведении порядок.
Лика растерялась, заволновалась. Кто мог взять квитанцию? Вадима обыскивали в милиции… Может быть, Гувер, какой-то крупный силовой чин, тот, что помог ей найти Вадима?
Карлик махнул ручкой:
– Что, испугалась? Так-то…Только фотки там были интересные, я даже себе оставил, наверное, кино снимали? Поделюсь, так и быть.
Лика растерянно кивнула, и карлик вперевалочку ушел за бархатную кулису.
«Кажется, у него глаза были подведены, – с внезапным испугом подумала Лика. – Рыжий карлик появится перед самым началом битвы Рагнарек». Все пророчества когда-нибудь сбываются…
Карлик вынырнул из-за черной кулиски и помахал перед ее носом пакетиком:
– Ау-у, барышня…
Фотографий оказалось немного – некоторые кадры были отпечатаны несколько раз. Должно быть, хитрый карлик и себя не обидел.
– Знаешь, Вадим, милиция зачем-то изъяла наши фотографии.
– Кто изъял, ты знаешь?
– Кажется, Гувер, начальник какого-то спецотдела, он еще помог мне разыскать тебя…
Лика через плечо Вадима заглядывала в фотографии. На одной из них Белый старец в длинном балахоне парил над вершиной небольшой сопки. Из поднятых ладоней выходили лучи света. Вот он появляется прямо из пламени костра и стоит, не касаясь земли, рядом с темным провалом археологической траншеи. Такие композиции легко получаются при монтаже наложенных кадров… Вот и все волшебство! Но похоже, фотограф не учитывал объекта. Фотографируя все стадии раскопок, Влад и Юра засняли нечто вне кадра.
– Это Хранитель! – вспыхнула Гликерия. – Белый старец!
От неожиданности Вадим выронил фотографии:
– Лика, я все понял! Парни нашли, что искали, и за это их убили. Этот Гувер, зачем ему понадобились фотографии? Ты, я и Петр Маркович… под прицелом. Вам надо спрятаться. Как только смогу, я сбегу из больницы!
– Какая охота, Вадим? Я никуда не уеду, ты поправишься, и мы вместе пройдем путем Юры и… Влада. Мы найдем Хранителей! – Ее дыхание стало неровным, жарким. Его огненная Перуница, глупая, бесстрашная девочка, знала ли она, с кем собирается бороться?
– Лика, сейчас же поклянись мне, что уедешь и затаишься, как мышка, у бабки Нюры! Обещай! А сейчас, – он посмотрел на светящийся циферблат «Ролекс-сигма», – скорее, не то опоздаешь на поезд.
Он торопливо затиснул часть фотографий в ее сумочку.
– Так, а это что за самодеятельность? – Его ладонь привычно легла на ребристую рукоять пистолета Макарова.
Перед самым выездом на Север Вадим купил этот ствол «про всякий случай». Уезжая, он оставил его Петру Марковичу, но теперь он был рад, что у Гликерии будет оружие.
– Ты хоть пользоваться им умеешь?
– Неважно…
Она порывисто поцеловала его, подхватила сумочку, в проеме двери махнула рукой и исчезла. Некоторое время он лежал закрыв глаза. Ее белая кофтенка высвечивала сквозь закрытые веки. Тревожась, он посмотрел на часы. Успеет…
Ранение напомнило о себе слабой стонущей болью. Вадим спрятал фотографии под подушку, прикрыл глаза, положил руку поверх бинтов, и боль стала понемногу утихать. Болит – значит заживает…
* * *
Больничный дворик, густо засыпанный хлором и отцветшей акацией, был в этот час душен и пуст. Полуденное солнце спекало песчинки у войлочных подошв. Вадим Андреевич был обут в больничные чуни без задников. Ходил он пока с трудом, но уже со дня на день готовился «в рывок» и, чая выздоровления, всячески убивал больничное время. У его ног по песку, словно агатовые бусины, катались муравьи, капельки-живчики, нанизанные на единую нить и, несомненно, спаянные единой целью. Вадим рассеянно наблюдал их регулярную, как движения маятника, жизнь: художники строя, поэты порядка, рабы смысла, солдаты симметрии, монахи-воины, избравшие по своей воле путь коммунистического совершенства, утратившие на этом пути крылья, свободу и любовь…
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
