длинной рубахе, поливавший цветы, с приближением Медфорда словно испарился. Во всем окружении было нечто эфемерное и нереальное. Даже выходившая во двор длинная комната с аркадой, подушками из седельных сумок, диванами со шкурами газелей и грубыми традиционными коврами, даже столик, заваленный старыми «Таймсами» и свежими французскими и английскими журналами, – в призрачном обманном воздухе все выглядело как мираж в пустыне.
Медфорд устроился в кресле под смоковницей и задремал, а когда проснулся, темно-синий купол над головой переливался звездами, а ночной ветерок перешептывался с пальмами.
Отдых… красота… покой. Молодец, Алмодем!
II
Молодец, Алмодем! Худо-бедно покончив с раскопками, которые археологическое общество поручило ему лет двадцать пять тому назад, он остался, приобрел бывший бастион крестоносцев и переключил свое внимание с древних развалин на средневековые. Однако и эти вылазки, как подозревал Медфорд, он предпринимал лишь изредка, когда удавалось стряхнуть с себя чары завладевшей им праздности.
Юный американец познакомился с Генри Алмодемом в Луксоре предшествующей зимой – за ужином у полковника Суордсли на благоухающей террасе под звездным небом Нила – и, видимо вызвав некий интерес археолога, получил приглашение последнего посетить его в пустыне годом позже.
То был единственный вечер, который они провели вместе в компании старого Суордсли, изучавшего поочередно их обоих из-под отяжелевших от воспоминаний век, и пары-тройки очаровательных, ни на минуту не замолкавших дам из «Зимнего дворца»[37]. Зато обратно в Луксор они ехали вдвоем, и за время этой поездки под луной Медфорд решил, что разгадал сущность Генри Алмодема. Замкнутая и в то же время чувствительная натура, склонная к хронической праздности, чередовавшейся со всплесками высокоинтеллектуальной деятельности, а также к беспрестанному самоедству, изредка смягченному тайным довольством собой, и к полнейшему одиночеству в сочетании с неспособностью долго оное терпеть.
Медфорд подозревал и кое-что еще: нотки викторианского романтизма, которые чувствовались в удаленности и недоступности его убежища, в сознании того, что он – всем известный Генри Алмодем («тот самый, что живет в замке крестоносцев»), в постепенном застывании образа, присвоенного себе в молодости и затвердевшего с годами, и как будто чего-то более глубинного, даже гнетущего, хотя в последнем он уверен не был. Возможно, выбрав такой необычный образ жизни, Алмодем залечивал некую старую рану, давно затаенную обиду, которая когда-то унесла часть его души. В его осторожных движениях, в мечтательном взгляде на правильном, обрамленном сединой смуглом лице Медфорд уловил интеллектуальную и духовную вялость, которую порождала и оправдывала жизнь в романтическом замке.
«Отсюда действительно сложно выбраться!» – подумал Медфорд, глубже утопая в кресле.
– Ужин подан, сэр, – объявил Гослинг.
Стол был накрыт под сводом гостиной, переходящей в двор; тускло мерцающие свечи в полумраке казались розовым бассейном. Появляясь в их свете в белом пиджаке и бархатных туфлях, слуга с каждым разом выглядел все более сведущим и все более удивленным. А что за блюда!.. Неужели повар тоже мальтиец? Ах, мальтийцы – мастера на все руки!
Гослинг чопорно наклонился, чтобы наполнить бокал гостя вином.
– Не надо вина, – терпеливо напомнил Медфорд.
– Извиняйте, сэр. Тут такое дело…
– Вы, кажется, упоминали «Перье»?
– Да, сэр, но минеральная вода закончилась. Из-за жары мистер Алмодем осушил все запасы. Новая партия прибудет не раньше той недели. Нам приходится, знаете ли, уповать на идущие с юга караваны.
– Не страшно. Тогда простой воды. Буду очень признателен.
Слова повергли Гослинга чуть ли не в шок.
– Простой воды, сэр?! В наших-то краях?
Медфорд раздраженно поерзал.
– А что такого? Ну вскипятите, в конце концов. Я не стану… – Он отодвинул наполовину наполненный бокал.
– О… вскипятить? Конечно, сэр. – Голос слуги перешел почти на шепот. Он поставил на стол сочную смесь риса и баранины и исчез.
Медфорд откинулся на подушки, отдаваясь во власть ночи, прохлады и шелеста ветра в пальмовых листьях.
Одно великолепное блюдо сменялось другим. С появлением последнего Медфорда уже мучила нешуточная жажда. В это мгновение рядом с ним возник кувшин с водой.
– Кипяченая, сэр, и еще я выжал туда лимону.
– Прекрасно. Полагаю, к концу лета вода в этих местах всегда немного мутнеет?
– Так и есть, сэр. Но вам должно понравиться.
Медфорд сделал глоток.
– Лучше, чем «Перье»!
Он опорожнил бокал, откинулся и начал хлопать себя по карманам. Мгновенно перед ним появился поднос с сигарами и папиросами.
– Вы и… не курите, сэр?
Вместо ответа Медфорд приблизил сигару к протянутой зажигалке.
– А это, по-вашему, что?
– О, конечно, но я имел в виду другое. – Гослинг украдкой покосился на нефритово-янтарные трубки для опиума, разложенные на невысоком столике.
Медфорд отмахнулся от предложения и задумался: не это ли было другим секретом Алмодема – или одним из них? Ибо он начинал думать, что секретов могло быть множество; и все они наверняка надежно спрятаны за невозмутимым лицом Гослинга.
– От мистера Алмодема новостей пока нет?
Батлер, проворно собиравший посуду, видимо, не расслышал. Затем – отойдя за мерцающий фон свечей – переспросил:
– Новостей? Откуда им взяться, сэр? Телеграфа в пустыне нет, мы, поди, не в Лондоне. – Его уважительный тон отчасти скрасил сарказм. – Завтра к вечеру он как пить дать въедет в ворота. – Гослинг помолчал, подошел ближе и, смахивая последние крошки с края стола, добавил с сомнением: – Вы же намерены его дождаться, сэр?
Медфорд рассмеялся. Ночь действовала исцеляюще; душа уносилась в небеса. Время растворилось, суета и тревоги отступили.
– Дождаться? Да я готов прождать здесь хоть целый год!
– Вот как? Целый год? – бодро отозвался Гослинг, забрал последнюю посуду и исчез.
III
Медфорд хоть и сказал, что готов прождать год, уже на следующее утро убедился, что подобные заявления теряли здесь всякий смысл. В этих местах время не поддавалось измерению. Циферблат часов содержал бессмысленную, никому не нужную информацию. Вращение созвездий над полуразрушенными стенами крепости отмечало лишь обороты Земли, а мелкие, суетливые дергания человека ровным счетом ничего не значили.
Даже голод, этот неизменный бой внутренних часов, уменьшился до прихоти – слабого позыва, легко притупляемого орехами и медом. Жизнь текла с монотонной плавностью вечности.
К закату Медфорд стряхнул-таки с себя это феерическое ощущение нереальности, поднялся на крышу и окинул взглядом пустыню, надеясь разглядеть Алмодема. На юге темным покрывалом на светлом фоне проступали алебастровые горы. На западе вздымался огненный столп и, рассыпаясь на сливовые облака, превращал небо в фонтан из розовых лепестков, а пески под ним – в золото.
Никаких признаков приближающихся всадников не было. Медфорд тщетно высматривал отсутствующего хозяина дома, пока не стемнело и пунктуальный Гослинг не позвал в очередной раз к столу.
Поздним вечером Медфорд вяло
