и сосредоточенная, записывала каждое сказанное Отцом слово.
Раз или два в неделю Итан предлагал вытащить меня на несколько часов из отцовских лап. Делал он это неохотно, с наигранным раздражением и только тогда, когда ему нужно было о чем-то со мной поговорить. Итан умудрился сохранить гораздо больше своих вещей, чем мы. Он усаживался на кровать в своей комнате спиной к стене и открывал «Математику для экономистов» или «Кентерберийские рассказы».
– Иди сюда, – обращался он ко мне, не поднимая глаз.
И когда я подходила и садилась рядом с ним, говорил быстрыми, сжатыми предложениями, дожидаясь, пока я не скажу «точка», прежде чем начать следующую фразу. Я ждала вечеров, когда кончались все эти скучные уроки, физические упражнения, отцовские вечерние игры. У нас с Эви осталось всего три книги: атлас, иллюстрированный словарь и «Мифы», спрятанные под матрасом. Когда в доме становилось тихо, Эви шла на цыпочках по полу, усеянному мусором, и поднимала мое одеяло. Я ощущала сначала холод комнаты, затем тепло ее тела рядом с моим.
– Ну, какую сегодня? – спрашивала я. Нам казалось важным чередовать книги, чтобы они нам не наскучили.
– Мне все равно.
– Нет, давай выбирай!
– Мне правда все равно. Мне все нравятся.
Я чувствовала, как она улыбается в темноте, иногда мне даже казалось, будто я слышу ее улыбку. Эви включала светильник. Ее любимым словом в словаре было «Машина», сопровождавшееся фотографией «мустанга» на дороге, идущей вдоль океана. Моим – «Дефенестрация». Нашей любимой страной стала, разумеется, Греция. Водя пальцами по страницам атласа, мы прокладывали маршруты путешествий героев и планировали наше собственное.
В первый теплый день весны мы в саду сидели перед Отцом полукругом. Он казался обаятельным и мягким. Мать с малышом остались в доме, поэтому было тихо. Отец изменил программу, и теперь мы говорили об ученичестве.
– Слушайтесь ваших наставников и подчиняйтесь им, – сказал Отец. – Ибо они неусыпно пекутся о душах ваших. – Он закрыл глаза и подставил лицо солнечным лучам. – Не сидит Иуда за моим столом, – добавил он.
Мне казалось очевидным, что Иуда – самый интересный библейский персонаж. Мне нравилось, как он попытался вернуть сребреники, полученные за предательство, будто этим можно было что-то исправить. Мы с Итаном обсуждали, почему существуют разные версии его смерти, и сошлись на одном: Библию нельзя считать исторически достоверным источником. Реально живший человек мог умереть только один раз.
После уроков у нас осталось свободное время, и мы носились по саду, играя в салки. Отец стоял у двери в кухню и наблюдал за нами. Я была водящей; налетев на Далилу, я схватила ее за голень, и мы повалились прямо на грядку, где силились взойти овощи Матери. Валяясь на земле, я смотрела на сестер и брата, которые, согнувшись пополам, вовсю улепетывали от меня, задыхаясь от бега и смеха, и понимала: кто бы ни вошел сейчас в нашу калитку, он увидит прекрасную семью – детишек с одинаковыми волосами в странноватой старомодной одежде. Ничего такого, что могло бы насторожить.
Но бывали и другие дни.
Однажды Гэбриел разбил бутылку с отцовским ликером. Необходимости приносить Отцу ликер больше не было – теперь бутылка, как соль или перец, всегда стояла в центре стола. В тот день Отец пил за обедом, и она оказалась с краю. Не то чтобы Гэбриел смахнул ее или случайно задел, проходя мимо, – он просто хотел опереться ладонями о стол, чтобы подняться с места, и поставил руку прямо на бутылку.
Время странно замерло на секунду перед тем, как мы увидели то ли ликер, то ли кровь – нам еще тогда показалось, будто бутылка уцелела, – но в следующее мгновение она грохнулась и разбилась вдребезги. Отец находился где-то в доме. Сверху раздался плач ребенка, приглушенный тряпьем, в которое он был закутан. Мы ждали. На Гэбриела никто не смотрел. По его запястью струилась кровь. Он стоял один, мы – вокруг него. Он заревел.
– Ради Бога, Гэйб, прекрати! – сказал Итан.
Медленно, не торопясь, Отец шел в кухню. Гадать о том, что случилось, ему не пришлось – все было ясно и так. Он провел рукой по залитой поверхности стола и облизнул палец.
– Ох, Гэйб, какой ты все-таки неуклюжий! – произнес Отец, а потом коснулся ладонью щеки Гэбриела, как бы поглаживая его.
– Ну и что же нам теперь с тобой делать? – Его рука уже не поглаживала, а похлопывала, сначала легко – так похлопывают, когда хотят кого-то разбудить, – затем сильнее.
Пощечина.
– Ты знаешь хоть, сколько он стоит? – Рука Отца снова трансформировалась – на этот раз в кулак.
Я встала между Эви и столом, чтобы она не смотрела.
– Нет же. О ценах ты ничего не знаешь!
– Перестань! – произнесла Далила.
Отец засмеялся и передразнил ее:
– Перестань! Перестань! Перестань! – И каждый раз, произнося это слово, он наносил очередной удар.
Далила выступила из нашего круга. Я не смотрела на нее внимательно давным-давно. Она стала такой худой, гораздо худее, чем я помнила. Ввалившиеся глаза, впалые щеки.
Она вцепилась в отцовскую руку мертвой хваткой и закричала:
– Ты что, не понимаешь?! Он же почти ничего не видит!
Она сжала отцовский кулак, как будто это был какой-то дикий зверь, которого нужно усмирить. Их лица разделяло всего несколько сантиметров. Расстояние вытянутых губ.
– Он же почти ничего не видит, – повторила она.
Гэбриел сел обратно на свой стул. Кровь собралась у него в ямке над верхней губой. Плакать он уже перестал.
– Мы все приберем, – сказала Далила.
– Все мои дети видят нормально, – отрезал Отец и вышел из кухни.
Был еще день, когда к нам приезжала Пэгги. В ее книге тот случай не упоминался, и это удивило меня, хотя чему тут было удивляться – такое вряд ли осталось бы для нее безнаказанным. Закончив свою книгу – «Сестра. Взгляд на трагедию», которую я писала под руководством доктора Кэй, я, желая убедиться, что ничего не упустила, вновь перелистала ее с каким-то тошнотворным удовольствием. Содеянное в тот день тоже не сошло бы мне с рук.
День выдался трудным. Малыш начал плакать еще до рассвета. Его жалкий монотонный крик пронизывал все комнаты дома. Я услышала, как Итан застонал и швырнул что-то в стену, разделявшую наши комнаты. Я, как могла, цеплялась за сон, прячась под покрывалом от первого утреннего света. Эви лежала на спине, губы ее двигались – она что-то рассказывала сама себе. Даже когда ребенок замолчал, я все равно продолжала слышать его крик, поселившийся в стенах.
Опять наступила осень – то самое время, когда дневного
