нормально, либо врать еще раз, либо сказать правду. Ни на то, ни на другое у меня нет сил. Лучше я просто подожду, пока они уснут. Так проще.
Девять вечера. И через пару часов я буду знать. Илья либо позвонит мне, либо нет. Он позвонит. Он любит меня. Я это знаю. Я верю в нас. Он должен.
Я ведь не придумала это все. У нас правда было что-то настоящее. Я не могу быть настолько наивной.
Я запихиваю еще кусок, и желудок снова сворачивается в узел. Меня сейчас вырвет.
Час ночи. Я иду по своей улице под дождем. Две бутылки вина за вечер — логично было бы чувствовать легкость. Но я чувствую только опустошение. Он с ней.
Я достаю телефон и проверяю его уже, наверное, десятый раз.
— Позвони мне, — шепчу я зло. — Позвони же…
Лицо сводит от слез. Почему это со мной происходит? Что я такого сделала, чтобы заслужить это? Родителей у меня нет. Сестра — заноза в заднице. И теперь мужчина, которого я люблю… даже не любит меня в ответ.
— Почему? — вслух плачу я. — За что мне это?
Я дохожу до подъезда и не могу зайти внутрь. Потому что, если зайду, мне придется лечь спать. А потом наступит утро и будет поздно отменять то, что случилось этой ночью. И я точно узнаю, что он сделал.
В голове снова вспышка: Илья и она просыпаются вместе. Он весь такой обаятельный, острый на язык, красивый, и она влюбляется в него окончательно. Как ей не влюбиться? Илью Мельникова легко любить.
Я опускаюсь на нижнюю ступеньку у подъезда и смотрю в пустоту. Дождь льется сверху. Я мокрая, напуганная, одинокая. И плачу. Хуже всего — тишина. То, что не досказано. То, что ты так и не услышал. Завершение, которого тебе не дали.
Три дня. Семьдесят два часа. Тысячи минут. Слишком много секунд, чтобы считать. В офисе тикают часы — громко, как будто в мегафон. Каждую секунду напоминают: время идет… а от него — ни слова, ни сообщения. Он с ней.
Я уже не сомневаюсь, но от этого не легче. Я правда думала, что он меня любит. И теперь моя вера в людей превратилась в пыль. Ему вообще было до меня дело? Если бы было, он бы так не поступил. Самое обидное — он даже не знает, что я знаю, зачем он уехал в Сочи.
Это был его план? Уехать «по делам» и просто исчезнуть? Заставить меня самой все закончить? Может, я вообще больше никогда о нем не услышу. Меня уже ничем не удивить. Это как пережить смерть.
Я до сих пор ничего не сказала Дане и Рите… не могу. Я не чувствую себя достаточно сильной, чтобы говорить об этом, поэтому я просто избегаю быть дома. Хожу в кино. Туплю в ресторанах. Провожу часы в спортзале. Что угодно, лишь бы не произнести вслух, насколько я разбита. Я ненавижу себя за эту слабость. Я думала, я крепче.
Среда. Тихий стук в дверь. Я поднимаю глаза, на пороге Кирилл. И у меня тут же появляется ком в горле. Уйди.
— Минутка есть? — спрашивает он мягко.
Нет. Я натягиваю улыбку и киваю на стул.
— Да, конечно.
Он садится, откидывается, закидывает ногу на ногу и смотрит на меня так, будто уже все понял. Он что-то знает.
— Что? — спрашиваю я.
— Ты слышала что-нибудь от Ильи? — тихо спрашивает он.
Я сжимаю губы.
— Нет.
Он прищуривается.
— А почему спрашиваешь?
— Мы не можем до него дозвониться.
Я хмурюсь.
— Я, если честно, немного переживаю.
Я разворачиваюсь к компьютеру и делаю вид, что занята.
— Не переживай. Он во Сочи, со своей художницей.
Он молчит так долго, что я вынуждена снова посмотреть на него. Его взгляд держит мой. И я понимаю: он видит, насколько мне плохо. Глаза наполняются слезами.
— Прости. Я просто…
— Все нормально…
— Нет, — перебиваю я. Это самый унизительный момент в моей жизни. Брат моего парня пришел меня утешать после того, как тот уехал к другой женщине. — Это не нормально.
Я сглатываю.
— Я напишу заявление, ухожу.
Его лицо омрачается.
— Катя, нет.
— Я не могу тут быть, Кирилл.
Он смотрит на меня так, будто ему больно.
— Я просто… — слов нет. Да и какие слова здесь помогут? — Сегодня мой последний день. К вечеру меня здесь уже не будет.
— Я не хочу, чтобы ты уходила, — шепчет он. — Илья тоже бы не хотел.
Я резко смеюсь, но смех мой звучит блекло.
— Но Ильи здесь нет же? Прости, — добавляю я уже тише. — Я не хотела на тебя срываться, просто…
— Все нормально, — он смотрит на меня. — И что ты будешь делать?
— Не знаю, — выдыхаю я. — Уеду куда-нибудь из Москвы на время. Проветрю голову.
Кирилл кивает.
— Мама переживает.
Это уже не удивляет. Я тоже переживаю, я разрушаюсь.
Кирилл оглядывается на коробки, папки.
— Помочь тебе собрать вещи?
Я улыбаюсь сквозь слезы. Кирилл правда хороший.
— Нет. Я справлюсь.
— Точно? — тихо уточняет он.
— Не очень, — честно улыбаюсь я. — Но… справлюсь.
Мы молчим несколько секунд.
— Катя… если тебе это хоть что-то даст… — он запинается, будто передумал.
— Что?
— Он пожалеет.
Я киваю.
— Знаю.
Кирилл хмурится.
— Ты уверена?
Я выдыхаю.
— Знаешь… это будет нечестно сказать, что я жалею о нас. Илья показал мне, каково это — снова чувствовать. Я была каменной и зажатой с тех пор, как умерли родители. Так что, — пожимаю плечами, — в каком-то смысле я даже благодарна.
Кирилл грустно улыбается.
— Ты крутая, Лаврова.
Я смеюсь.
— Лучше уходи, пока я не стала психованной брошенкой, которая разносит офис.
Он поднимает руки, смеется и встает.
— Да, пожалуй, мне пора.
Он задерживается у двери, смотрит на меня еще раз. Я поднимаюсь, поднимаюсь на носочки и целую его в щеку.
— Спасибо.
— И для протокола, — он криво улыбается, — он полный идиот.
Я выдыхаю, и на секунду становится легче.
— Прямо Америку открыл.
Ночью я лежу в темноте. Мир — темное и одинокое место. Кажется, эта боль никогда не закончится. Сегодня вечером я все рассказала Дане и Рите — и последние мои защиты просто рассыпались. Теперь, когда мне не надо держать лицо, я разваливаюсь окончательно. Я не могу перестать плакать. Теми слезами, когда кажется, что тебя разрывает, и он не вернется, и будущее, которое ты уже увидела, вырвали из рук.
Жизнь в «Зачарованном», его звери, смех, любовь, его семья… Всего этого больше нет.
Глаза красные,
