веки опухли. Я три раза сходила в душ, просто чтобы прийти в себя. Я рыдаю так, что грудь болит, и не могу остановиться. Я уже думаю, что мне, наверное, нужно выпить снотворное, потому что иначе я сойду с ума. Я слишком хорошо помню боль потери.
Кровать скрипнула — Даня забирается ко мне сзади, в боксерах, с голым торсом.
— Малыш… — шепчет он и прижимает меня.
— Прости, — бормочу я.
Он держит крепче, и я закрываю глаза, благодарная за тепло. Долго он просто обнимает меня, пока я плачу. Иногда убирает волосы с моего лба и смотрит вниз, будто пытается понять, как меня собрать.
— Скажи, как сделать так, чтобы стало легче? — шепчет он.
— Никак.
Он вытирает мне слезы, продолжает обнимать.
И вдруг я чувствую это снова. Я хмурюсь. Еще раз. Что?.. Он… возбужден. Я напрягаюсь.
— Дай мне сделать тебе лучше, — шепчет он.
Я смотрю на него в темноте.
— Дай мне забрать твою боль хотя бы на время.
Я морщу лоб, а он берет мою руку и ведет вниз — по животу, ниже, под резинку трусов. Мы смотрим друг на друга. У меня перехватывает дыхание, и пальцы сами сжимаются.
— Дай мне тебя любить, — шепчет он и целует меня.
И вдруг меня будто ошпаривает.
— Стоп, — шепчу я. — Даня, стоп.
Я резко отстраняюсь. Что я делаю?
— Я не хочу… — я заикаюсь в панике. — Мое тело… оно даже не мое, чтобы отдавать его тебе. Оно… Ильи.
Даня тяжело выдыхает.
— Он с другой женщиной, Катя. Он не вернется. Они, наверное, сейчас вместе…
Меня передергивает от образа.
— Я пытаюсь помочь тебе, — шепчет Даня.
— Ты пытаешься переспать со мной.
— Чтобы ты его забыла.
— Пожалуйста… не надо.
Он вылезает из кровати, ставит руки на бедра.
— Я правда хотел помочь.
Я поворачиваюсь к стене.
— Я знаю.
Он садится на стул в углу.
— Я не оставлю тебя одну.
Я киваю. Мне важно, что он рядом… но не в моей кровати. Я бы себе этого не простила. Даже если об этом никто не узнает. Но мне не все равно. Я не врала. Мое тело принадлежит Илье. Хочет он этого или нет.
В воскресенье утром я сижу в переполненной кофейне. Я встала рано, сходила в зал, и мне чуть легче. Передо мной шоколадный маффин и кофе.
Мы с Даней поговорили, и я верю ему: он правда хотел меня утешить. И, может быть, где-то внутри я даже думаю: «А вдруг это помогло бы забыть?»
Телефон снова пиликает. И у меня холодеет внутри. Эдик.
Я не отвечаю. Приходит еще одно уведомление. Я не хочу с ним говорить, потому что он расскажет про нее. Я разрываю с ним тоже. Мне надоело вранье. Эта игра, очевидно, мне не подходит.
Еще уведомление. Я закрываю глаза. Уйди. Дрожащей рукой поднимаю кофе к губам — снова уведомление. Ладно. Пусть. Я просто добью это, и все.
Открываю сообщение.
Привет, Пинки. Прости, что пропал. Был занят. Я скучал.
От этих слов меня снова пронзает боль, и слезы, которые я так гордо решила уже не выплакивать, возвращаются.
Я начинаю печатать, но экран расплывается. Я кладу телефон на стол и зло вытираю слезы. Нет. Я должна знать.
Пишу:
Как твоя художница?
Ответ прилетает мгновенно:
Мне все равно.
Я хмурюсь.
Почему? Потому что она — не ты.
Что?..
О чем ты?
Ответ:
Я люблю тебя, Пинки. Или мне лучше сказать — Катя?
Я резко откидываюсь на спинку стула. Что?!
Еще сообщение:
Ты будешь есть этот шоколадный маффин или он мой?
Я поднимаю глаза. Илья сидит за столиком напротив.
Он смотрит на меня и мягко улыбается — так, будто все нормально. Будто он не разбил мое сердце вдребезги. И во мне что-то заклинивает. Я вскакиваю и стремительно выхожу из кофейни на улицу.
— Катя! — кричит он, догоняя. — Катя, вернись!
Я не хочу слышать его слова. Не хочу видеть его. Не хочу быть рядом. Я быстро перехожу дорогу и иду в парк, мне нужно уйти как можно дальше.
— Катя! — его голос уже ближе.
Я бегу.
— Катя! — он задыхается. — Катя, остановись!
Илья хватает меня за руку. Я резко разворачиваюсь и замахиваюсь.
— Отойди от меня! — ору я сквозь слезы как ненормальная.
Он тяжело дышит, пытается восстановить дыхание. Глаза расширены.
— Я люблю тебя.
— Не смей говорить мне это! — кричу я.
Он сглатывает.
— Мне нужно было поехать. Мне нужно было знать.
— Теперь знаешь.
— Это ты.
Я отступаю на шаг.
— Тебе понадобилась неделя в ее постели, чтобы это понять? — шиплю я.
— Нет, — он запинается, выбирает слова. — Там… ничего не было. Не было… химии.
Я вскидываю руки.
— Это должно меня порадовать? — рыдаю я. — Ты издеваешься?
Он опускает плечи и будто моментально стареет на десять лет.
— Я пытался…
— Ты всегда будешь таким, Илья, — говорю я сквозь слезы. — Ты всегда будешь гнаться за сказкой… за художницей, за балериной, за певицей… за «необыкновенным».
Он делает шаг ко мне.
— Ты и есть необыкновенная.
— Нет! — я почти кричу. — Я обычная. Я просто симпатичная девчонка, которая тебе понравилась в спортивной форме. И все!
Он качает головой, как будто не может подобрать слов.
— Мы можем это пережить.
— Нет.
Он кидается ко мне и обнимает, хотя я вырываюсь.
— Я люблю тебя! — говорит он, голос срывается. — Я люблю тебя. Не делай этого.
Мы боремся, он пытается удержать меня, а я не могу дышать.
— Не делай этого…
— Это уже сделано! — кричу я и наконец вырываюсь. — Ты сделал это в тот момент, когда сел в самолет. Все. Конец. Я не запасной вариант, Илья.
Он замирает.
— Тем более твой, — бросаю я зло. — Ты думаешь, я смогу быть с человеком, который будет отодвигать меня в сторону каждый раз, когда увидит что-то новое и блестящее?
Мы смотрим друг на друга: я — в слезах, он — с раздувающимися ноздрями, пытается держать себя в руках.
— Клянусь тебе…
Щелкает затвор камеры. Мы оба резко поворачиваемся: фотограф снимает нас на телефон.
— Отдай! — рычит Илья.
Фотограф разворачивается и убегает. О нет!
Илья срывается за ним. Он догоняет мужчину, валит на землю, вокруг шумят люди. Илья вырывает телефон, с размаху разбивает его об асфальт.
Фотограф поднимается, орет что-то, и Илья бьет его в лицо. Еще раз. И еще.
Я отступаю, сердце колотится. Что происходит? Я разворачиваюсь и бегу.
Глава 24
— Ваш брат и адвокат ждут внизу, вы свободны, — говорит
