– Что я говорил? Нету их!
– Почему? – удивился гребец. – Откликнулся же!
– Блин! – рассердился Семен. – Сколько раз вам объяснять, что не слышу я тихие звуки! Не слы-шу!
– Да он вроде не очень тихо, – начал оправдываться бывший школьник. – А плывем мы от берега.
– От какого берега?! Сейчас что, в другой, что ли, воткнемся?
– Не-е, Семен Николаевич, другого нету.
– Как это?! – изумился Семен. – И… И вообще: откуда ты знаешь? Только что говорили, что ничего не видно!
– Ну, это… Не видно, конечно. Зато слышно.
– Та-ак, – поскреб затылок Семен. – Эхо, что ли? Отраженный звук?
– Н-не знаю… Наверное… А только берег – там.
Рассмотреть в темноте направление, указанное, вероятно, рукой, Семен не смог. На всякий случай он задал вопрос всем присутствующим – по-неандертальски:
– Вы тоже слышите берег?
– Да.
– Где он?
– Сзади.
– Поворачивайте! Будем идти вдоль берега! Не ближе и не дальше. Понятно?
– Его больше не слышно.
– Ясное дело… – пробормотал Семен на родном языке. – Что ж мне теперь, все время орать?!
– Это очень больно, Семен Николаевич, – сказал Килонг.
– Ничего, – вздохнул Семен, – у меня глотка луженая!
– Нам больно, когда вы кричите, – пояснил парень. – А что такое «луженая»?
– Крепкая, значит, – не стал вдаваться в подробности Семен. – Про ваши уши я и забыл. Интересно: наша кроманьонская традиция орать перед дракой не со времен ли неандертальских войн сохранилась? Что же делать-то?
Впрочем, выход Семен придумал довольно быстро. Якорную веревку он смотал на локоть, а сам якорь отрезал. Потом ощупью дополз туда, где было привязано каноэ, болтающееся за кормой на коротком поводке. Этот поводок он нарастил веревкой, привязав ее конец к палке палубного настила. Потом, рискуя перевернуться, перелез в утлое суденышко. Прежде чем расстаться с катамараном, повторил приказ для гребцов:
– Идти вдоль берега! Не ближе и не дальше! А я для вас шуметь буду. – Он помолчал и добавил по-русски: – «…Я вам спою еще на бис!»
Свое местоположение Семен мог определять лишь по слабому плеску весел да состоянию веревки. Когда она натянулась, он набрал полную грудь воздуха и заревел в темноту:
– …Нас мало и нас все меньше Осталось,А самое страшное, что мы врозь.Но из всех притонов,Из всех кошмаровМы возвращаемся – на «Авось»!..
Семен перевел дух и спросил обычным голосом:
– Ну как?
– Нормально, Семен Николаевич! – донеслось издалека. – Уже поворачиваем.
– Ну, слушайте дальше, – ухмыльнулся Семен. – «Юнона и Авось» почти про нас написана. Вот только я – Васильев, а не Резанов, и к тому же не камергер:
– …Вместо флейты поднимем фляги,Чтобы смелее жилось.Под российским крестовым флагомИ девизом: «Авось!»…
Конечно же, Семен пожалел, что так опрометчиво хвастался своим горлом: кричать пришлось долго – до самого рассвета. Он раз за разом повторял весь свой немаленький репертуар, а в перерывах кашлял, плевался и матерился. Наверное, была в этом какая-то мрачная символика – новый, незнакомый мир, спрятанный тьмой, откликался на старые песни и вбирал в себя длинный караван неуклюжих судов.
Они не налетели на риф, не сели на мель и не потеряли ни одного катамарана.
Утром туман немного поднялся над водой, и Семен увидел в сотне метров правый берег – сплошной обрыв. В низких местах его высота составляла метров 15—20, а в высоких… А высокие скрывал туман. Левого берега почему-то видно не было. Попутное течение заметно усилилось.
– Вот так вдоль обрывов и пойдем, – сказал Семен гребцам. – Только ближе не подплывайте – мало ли что.
В сумерках туман вновь опустился к самой воде, но течение ослабло, почти исчезло. Семен приказал прекратить греблю – повторять ночной концерт у него не было ни малейшего желания.
Еще не совсем стемнело, когда в тишине раздался крик – пронзительный и немелодичный. Потом еще один – с другого борта – и еще один. На границе видимости из воды показалась голова – человеческая. Вроде бы…
– Все-таки добрались, – улыбнулся неандерталец. – Они встречают нас.
Остальные гребцы тоже улыбались. Лхойким и Килонг вопросительно смотрели на Семена – он сейчас лучше понимал мысли их сородичей. «Мы прибыли как бы на стык всех трех миров сразу – поэтому ничего и не видно. Кричат и показывают головы умершие предки. Они выныривают из воды – мира смерти – и приветствуют прибывших. Вон еще одна голова показалась совсем близко, и еще…»
– Это не предки, – по-русски сказал бывшим ученикам Семен. – Это – нерпы. Я рассказывал вам о них.
– Значит, действительно добрались?!
– Ага, – кивнул Семен. – Теперь у нас будет очень много проблем. С водой – в первую очередь.
Он зачерпнул горстью забортную воду и лизнул ее. Пожалуй, ее еще можно было назвать пресной, но солоноватый привкус уже чувствовался. Семен поднялся, широко (по-матросски?) расставил ноги и громко, чтоб слышали соседи, сказал:
– Всем пить воду – впрок. Всю посуду – глиняную и кожаную – залить водой. Залить сейчас – пока она не стала горькой.
Этой ночью никто не спал. Неандертальцы устроили массовое камлание. Семен к нему не подключился – он молился, чтоб не поднялся ветер. Штиль продержался всю ночь, но на рассвете катамараны опять куда-то понесло течением. Туман начал подниматься, и Семен разглядел в полусотне метров справа по борту основания скал и пляж, круто уходящий в воду. На этот пляж накатывали волны – огромные, медленные, тяжелые. Без бурунов, без наката – как мерное дыхание гигантского существа. Катамараны поднимало и опускало, почти не раскачивая с борта на борт. Пляж выглядел странно, и Семен не сразу понял, в чем эта странность: это, по сути, еще и не пляж, а скорее просто осыпь, которую перемалывает волной.
Суда двигались вперед без помощи гребцов. Разглядеть левый берег Семен больше не пытался – они были в море.
А потом… Потом близкий берег исчез, и мощный плотный ветер ударил в лицо клочьями тумана. Он дул откуда-то справа и спереди. Набежала волна, захлестнула, перекатилась… Семен оглянулся, пытаясь сориентироваться. Ему это удалось, но стало страшно – его катамаран, шедший первым, стремительно уносило прочь от берега. И тогда Семен заорал, не жалея ушей своих спутников:
– Полный поворот кругом! Гребите обратно! Изо всех сил – обратно!
Каким-то чудом передовому катамарану удалось вернуться в «ветровую тень». Наверное, спасло то, что и без того низкая осадка (и, соответственно, парусность) стала еще ниже, поскольку в долбленках плескалась вода. Остальные суда команду выполнили, но обратного движения не получилось – слишком сильное течение. Семен не стал проверять, насколько хватит неандертальских сил, чтобы удерживаться на месте: «Надо высаживаться. Они не умеют плавать, они не понимают волну, но выхода нет».
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
