— Приношу свои извинения, лорд Кхилбурн, за то, что так надолго задержал вас. Хотелось бы еще поговорить с вами, но на сегодня достаточно. Вы, наверное, устали после вашего путешествия. — Он хлопнул в ладоши, вызывая вооруженных охранников, чтобы те отвели гостей в предназначенные для них покои.
Путники разыскали своих верблюдов и, покинув дворец эмира, перебрались в большое, огражденное стенами здание, находившееся в полумиле от крепости. Навстречу к ним уже спешил наиб.
— Приветствую вас, мои друзья! — Он поклонился. — Добро пожаловать в мое смиренное жилище.
— Это ваш дом? — удивленно спросил Росс.
— Да. Эмир частенько позволяет мне выступать в роли хозяина перед особо почетными гостями. Давайте-ка я покажу вам ваши апартаменты.
Отведенные им комнаты располагались этажом выше и соединялись между собой балконом, откуда открывался прекрасный вид на огромный сад за домом. Комнаты с белыми стенами, диванами, подушками и красивыми бухарскими коврами были меблированы просто, но не без удобства. В одной комнате стояла веревочная кровать, а в другой — стол, выполнявший функции обеденного и письменного. Слуги уже вносили их багаж и размещали его в спальне. Наиб зажег несколько масляных ламп и сказал:
— Я распоряжусь, чтобы вам через несколько минут принесли еду. Ваши слуги останутся с вами или отправить их в комнаты для рабов?
— Джелал будет спать здесь, на полу. А мальчик… — Росс посмотрел на ребенка. — Пусть пообедает с нами, я поговорю с ним, а спать он будет в селамлике. Думаю, у вас тут найдутся мальчики его возраста.
Наиб кивнул.
— Не угодно ли вам еще что-нибудь?
— Ванну, — быстро откликнулся Росс.
— Рекомендую турецкие бани.
Росс отдал бы шесть месяцев жизни за турецкую баню, но, к сожалению, Джулиет воспользоваться этим предложением не могла, хотя, без сомнения, была такой же грязной, как муж. Призвав на помощь все остатки своего благоразумия, лорд Карлайл мрачно произнес:
— Обычаи моего народа запрещают мне пользоваться турецкими банями. У вас не найдется большой ванны, которую можно было бы принести сюда, а заодно и ширму, чтобы поставить перед ней?
— Ванна? — озадаченно переспросил Абдул Самут Хан. — Майор Камерон, будучи моим гостем, не имел ничего против турецких бань.
— Но он был шотландцем, а я англичанин. — Росс придал голосу страдальческие нотки. — Конечно, это большое неудобство, поскольку нужна вода, но если это невозможно…
— Нет, нет, мы все сделаем, — заверил его наиб, хотя на лице у него было написано, что просьба гостя показалась ему в высшей степени эксцентричной. — Думаю, в прачечной есть большие кадки. Я распоряжусь, чтобы после обеда вам приготовили ванну.
Абдул Самут Хан повернулся было, чтобы уйти, но Росс остановил его:
— Вы упомянули имя майора Камерона. Я хотел бы поговорить с вами о нем.
Наиб огляделся по сторонам, словно опасаясь, что его подслушают, а затем понизил голос:
— Я тоже хочу поговорить с вами. Завтра утром. — И он удалился.
В комнате стоял кувшин с водой, все трое вымыли перед обедом руки. Парнишка с жадностью набросился на барашка с рисом: судя по худобе, во дворце его пищей не баловали.
Наконец все поели, и Джулиет уже успела сообщить мужу, что мальчика зовут Резой, так что Росс принялся расспрашивать:
— Ты родился здесь, в Бухаре, Реза, или тебя сюда привезли в качестве раба?
Ребенок устремил взгляд своих блестящих глаз на Росса. Теперь, когда он успокоился, стало ясно, насколько он смышленый.
— Я родился в Персии, господин. Мой отец — торговец зерном в Мешхеде.
— Расскажи, как тебя схватили.
— Я гостил в деревне на ферме своего дяди. Дядя предупреждал, чтобы я не ходил гулять в поля, но я был тогда очень мал и не послушался. Налетели туркменские бандиты и украли меня. — И мрачно, как маленький старичок, он добавил:
— Как ференги, вы, возможно, этого не знаете, но доброму мусульманину запрещается брать в рабство другого мусульманина. Однако шиитов считают еретиками, поэтому для туркменских волков мы все равно что овцы. — Лицо Резы приняло не по-детски ожесточенное выражение. — Когда-нибудь я вернусь домой, пусть даже на это уйдет лет двадцать, и там выучусь пользоваться оружием. И больше меня никогда не поймают такие, как они.
— А сколько времени ты пробыл в рабстве?
— Две зимы.
— Закон запрещает моему народу держать рабов, так что ты снова свободен. — Росс улыбнулся — проблема мальчика разрешалась легко. — Прежде чем наступит зима, ты окажешься в Мешхеде у своих родных.
Реза едва не задохнулся от счастья: он явно не ждал, что новый хозяин отпустит его на свободу. Он неловко обежал вокруг стола, упал на колени и схватил руку Росса. Целуя ее, он произнес:
— Да благословит вас Бог, господин! Вы уже дважды за сегодняшний день спасли меня — сначала мою жизнь, а теперь мою душу. Я никогда не забуду того, что вы для меня сделали. Никогда не позволю при себе ругать ференги. Никогда…
— Успокойся, — смеясь, произнес Росс.
Он высвободил свою руку, на мгновение задержав ее на шелковистых черных волосах мальчика, и подумал: «Если бы у меня был сын, он был бы таким же смышленым и жизнерадостным». Глядя поверх темной головки на Джулиет, Росс сказал:
— Джелал, отведи его завтра к Салеху. Когда Абдул Вахаб поведет следующий караван на запад, мы доверим ему отвезти Резу в Мешхед.
Реза встал. Теперь, уже не будучи больше рабом, он крепко, от всего сердца обнял Росса, потом бросился на шею Джулиет.
Поговорив с ним еще немного, Росс отпустил мальчика на ночлег. Когда он ушел, Росс отметил, что дверь, ведущая в главное здание, была из цельного твердого дерева и запиралась изнутри тяжелой доской. Значит, они смогут отгородиться от всех, если потребуется.
Он хотел было обсудить это с Джулиет, но тут раздался стук в дверь: слуги наиба притащили огромную бадью, которая оказалась даже больше, чем английская круглая ванна. Сразу же вслед за ними появились еще двое с раздвигающейся китайской ширмой в руках, затем пришли женщины с полотенцами, мылом и кувшинами с горячей водой. Росс с изумлением взирал на всю эту процессию, пока они водружали ванну в углу спальни и ставили ширму. Затем слуги наполнили бадью горячей ароматизированной водой, поклонились и удалились прочь.
Наконец-то Росс остался наедине с Джулиет. Он запер деревянной доской дверь и повернулся к своей жене. Больше всего на свете он хотел бы подхватить ее на руки и подержать так несколько минут — просто подержать, больше ничего.
Но, разумеется, стоит ей оказаться у него на руках, как он тотчас воспылает страстью, поэтому он лишь сказал:
