наполнил ее орехами, полосками вяленого мяса и прочей провизией в дорогу.
– Дорантес, – предложил я, – оставайся с нами. Путешествовать в одиночку слишком опасно.
– Я справлюсь, – ответил он.
– А если ты наткнешься на враждебное племя? – вмешался Кастильо. – Каранкавы в этих местах тоже кочуют.
– О моей безопасности не беспокойтесь, – резко ответил Дорантес.
Он все еще переживал из-за смерти брата и отвергал любые проявления дружбы со стороны Кастильо.
На следующее утро, когда Дорантес ушел, ни я, ни Кастильо с ним не пошли. Игуасе относились к нам справедливо, и, хотя работа не всегда была простой, мы научились делать ее как следует. Зачем уходить сейчас?
Летом игуасе снялись с места и откочевали на юг к берегу длинной и извилистой реки, которая на их языке называлась Ореховая река. Вдоль ее берегов на склонах росли лиственные деревья, плоды которых очень напоминали грецкий орех, только с более гладкой скорлупой и более сладким ядром. Игуасе питались этими орехами все лето и запасали их на холодные месяцы. Еще они охотились на оленей и дичь и торговали с соседними племенами, которых кочевая жизнь тоже приводила на берега этой реки. Всякий раз, вспоминая то лето, я в первую очередь вспоминаю хруст ореховой скорлупы, наполнявший всю долину. К этой какофонии примешивались и другие звуки: вновь прибывшие ставили свои жилища, соседи перекрикивались друг с другом, дети играли в прятки, ветер шелестел листьями деревьев, по ночам трещали костры и слышались звуки пения и танцев, сопровождавшие многочисленные помолвки и свадьбы, которые происходили в течение лета.
Музыка часто начиналась медленно, исполняемая всего двумя или тремя барабанщиками, сидевшими в ряд на коленях. Когда лагерь начинал затихать, к ним присоединялся флейтист, игравший мелодию, за ним – другой, третий. Потом парами или тройками выходили вперед танцоры, и браслеты из ракушек на их щиколотках гремели при каждом движении ног. Во многом эти танцы напоминали мне большие праздники в базарные дни в Аземмуре – все выходили на улицу порадоваться прохладному вечеру, попеть и потанцевать, посплетничать до рассвета. Однажды вечером, зачарованный музыкой, я присоединился к танцевавшим игуасе, сначала подражая их движениям, а потом отдавшись на волю ритма и двигаясь по полю вместе с остальными танцорами.
Шли дни, и я начал иначе смотреть на свою судьбу. Я часто сетовал на несправедливые повороты в своей жизни, но редко задумывался над тем, сколь за многое должен был ее благодарить: что выжил там, где многие другие погибли, что смог повидать чудеса, каких не видел еще ни один житель Аземмура. Разве сам Ибн Баттута[38] видел те вещи, как ужасные, так и прекрасные, которые довелось увидеть мне? Я так упорно перечислял все несчастья и унижения, которые пришлось перенести, что пренебрегал хвалой Всемогущему за Его благодеяния: избавление от болезни, от коварных морей и рек. И от каранкавов.
* * *
Мало-помалу Страна индейцев, которую я на первых порах считал местом фантастическим, а позднее – временным местом своего пребывания, обретала для меня все более реальные черты, и я начал чаще замечать ее красоту. Часто я делал перерыв в работе, чтобы просто посидеть под склонившимися ветвями магнолии, вдыхая аромат ее цветов. Или наблюдал за пляской стрекоз и порхающими вокруг колибри и, пусть ненадолго, переставал тревожиться о судьбе мира или об окончании моего изгнания. По ночам, когда все устраивались спать, рассматривал несравненное вечернее небо или слушал, как сверчки поют своим подругам. Таким образом я научился ценить те радости, что были в пределах моей досягаемости. Мир был не таким, каким я хотел, но я был жив. Я был жив! Я настроился пережить все испытания, которые довольно скоро закончатся, открыв передо мной путь в вечность смерти.
Даже внешность моя начала меняться. Обменяв свои ножницы на еду еще на острове Злоключений, обычно я стриг волосы, позаимствовав гребень и бритву у кого-нибудь из женщин. Но теперь я позволил волосам отрасти и стал заплетать их в тугие косички вплотную к голове. Я сделал себе жилет из оленьей кожи и пару тапочек наподобие тех, что носили индейцы этого племени. Эти изменения, пусть и небольшие, помогали мне жить и работать с игуасе.
Мои дни шли по спокойному распорядку. По утрам я делал свою работу, обычно в компании Кастильо. Жизнь среди индейцев умерила и его искреннюю веру в собственную непогрешимость, и постоянную жажду одобрения окружающих. Теперь, когда это давление сошло на нет, расцвела его истинная натура. Я обнаружил в нем хорошее чувство юмора и огромную стойкость – самые полезные качества в наших новых обстоятельствах. Мы трудились бок о бок, по очереди выполняя самые неприятные задачи: выделку кожи или извлечение внутренностей из дичи, добытой охотниками. Всякий раз, прослеживая историю своей дружбы с Кастильо, я неизменно возвращаюсь к тому лету, проведенному у игуасе, и к работе, которую мы делали вместе. Я до сих пор невольно вспоминаю о нем, когда чую запах сухой оленьей кожи.
Днем я сидел у Чаубеквана и помогал ему в любой работе, которую он делал. Несколькими годами раньше он усыновил мальчика, отец которого погиб в бою, и теперь долгими часами шил для ребенка зимнюю одежду. В других случаях я помогал Чаубеквану готовить снадобья или латать вычурные одеяния, которые он носил во время ритуалов исцеления.
– Почему ты одинаково заботишься и о том, и о другом? – однажды спросил у него я. – Разве лекарство не более важно, чем одежда?
Ему этот вопрос показался странным, и мне пришлось два или три раза задавать его немного иначе, прежде чем он понял.
– Это все равно что спрашивать, почему у ибиса кривой клюв, – ответил он. – Или почему у цапли длинные ноги. Потому что так должно быть.
Чаубекван научил меня, что даже безосновательная сплетня может превратиться в достоверную историю, если попадет в руки нужного рассказчика, и непроверенное лекарство может обрести силу, если его дает нужный шаман. У него я научился растирать коренья так, чтобы они не теряли силу, хранить целебные травы, готовить разные припарки, а еще – как носить костюм и убеждать пациента выпить горькое лекарство.
По вечерам все собирались у костра, ужинали, рассказывали, что видели, или обменивались новостями о торговле с соседними племенами. Так я и узнал, что недавно в долину пришли мариаме – племя, в которое ушел жить Дорантес. Это было небольшое племя, славившееся резными изделиями из кости, которые они обменивали на шкуры животных и другие необходимые товары в течение лета, когда странствия приводили их к Ореховой реке. Мариаме
