ававаре. Его звали Бехевибри. Это был хмурого вида мужчина с узким лицом и подозрительным взглядом. Прошлым вечером, за ужином, он сидел рядом с касиком и внимательно слушал наши рассказы, никак их не комментируя и не задавая никаких вопросов. Но теперь он решил спросить:
– Что ты дал своему брату?
Я показал ему тимьян.
– А… – произнес он.
Назвав растение, как это принято у ававаре, он сдавил листья растения между пальцами, и в воздухе поплыл аромат. Он стал расспрашивать, как я его приготовил, сколько использовал и безопасно ли давать это лекарство не только мужчинам, но и детям. Я рассказал все, что знал: это было простое средство, которым моя мать пользовалась каждый раз, когда я жаловался на боль в животе, и его можно спокойно давать любому человеку.
Больше я об этом случае не вспоминал. Позднее тем же утром ававаре снялись с места, и мы последовали за ними к следующей стоянке в небольшой долине, где они несколько недель собирали голубику. Но так случилось, что в тот же вечер юноша пожаловался на нестерпимую головную боль. Бехевибри уже пытался лечить его, глубоко вдыхая и выдувая воздух на его лоб, но юноше не становилось лучше.
– У ваших людей бывает головная боль? – спросил меня Бехевибри.
– Да, – ответил я.
– Мы такие же, как вы, – добавил Кастильо. – У нас тоже болит голова.
– Ты знаешь, как его вылечить?
– Нет, – ответил я.
Бехевибри недоверчиво посмотрел на меня.
– Ты говоришь, что вы пришли из чудесной земли на восходе с огромными деревнями и множеством людей, но ты не можешь помочь этому мальчику?
Действительно, я помог Дорантесу справиться с несварением, но ничего не смыслил в лекарствах и никогда не притворялся врачом.
– Это просто головная боль, – сказал я. – Она пройдет.
Бехевибри прищурился. Подозрительность, наполнявшая его предыдущим вечером, вернулась. Теперь я начал тревожиться, что моя неспособность помочь этому юноше поставит под угрозу наше пребывание у ававаре. Я беспомощно обернулся к Кастильо.
– У тебя отец – врач.
– Но я-то – нет.
– Ты же наверняка что-то запомнил, наблюдая за ним? Когда ты ухаживал за монахом на острове Злоключений, лихорадка отступила.
– Я просто прикладывал холодные компрессы, – ответил Кастильо. – В лекарствах я не разбираюсь.
Бехевибри все еще наблюдал за нами. Выступит ли он против нас перед Тахачей? Не выгонят ли нас снова одних посреди глуши? Нужно было что-то попробовать. Юноша лежал в своей хижине и спал на боку, отвернувшись от входа. Бехевибри заглянул мне через плечо, когда я встал на колени перед постелью из шкур.
– Здесь болит? – спросил я, прикладывая пальцы к вискам юноши. – Или здесь? – я дотронулся до загривка.
Юноша задумался над вопросом. Он решил, что болит в висках. Я надавил кончиками пальцев на его виски и несколько раз провел ими по небольшому кругу.
– А теперь? – спросил я.
– Лучше, – неохотно ответил он.
Я еще долго массировал его виски, а потом объявил, что к утру ему станет лучше. Во всяком случае, удалось выиграть немного времени. Я сказал спутникам, что нам нужно быть готовыми уходить на рассвете, но по великой милости Аллаха на следующий день мальчику стало лучше, а еще через день он совсем выздоровел. Ававаре отблагодарили меня, подарив небольшой кусочек бирюзы, который я повесил на нитку и надел на шею. Я испытал такое облегчение, что, когда вечером они начали танцевать, присоединился к их танцам под удивленным взглядом шамана.
* * *
Осень в том году наступила рано, деревья быстро сбросили красные и желтые листья, словно спеша нагими встать под дождь. Вскоре должно было снова прийти время ававаре сниматься с места и кочевать дальше. Я возвращался с реки с кувшином воды, когда увидел Ойомасот, дочь Бехевибри. У нее были длинные темные волосы, которые она завязывала искусными узлами по бокам головы, а осанка у нее всегда была гордая, словно у дочери султана, озирающей свои владения. С самого нашего появления она не перемолвилась ни словом ни с кем из нас. Конечно, в этом не было ничего необычного, ведь мы были всего лишь приблудными чужаками, выполнявшими самую грязную работу. Но в ее случае молчание сопровождалось насмешливым взглядом, словно она знала о нас что-то такое, чего не знали другие.
Я увидел, что Ойомасот борется с куском веревки из пальмовых листьев, пытаясь вытянуть ее из ветвей шелковичного дерева, в котором та застряла. Я поставил кувшин с водой на землю и поспешил ей на помощь. Взяв веревку из ее рук, я быстро высвободил конец и протянул веревку ей. Взгляд ее прекрасных глаз, устремленный на меня, был полон удивления.
– Вот, – сказал я и улыбнулся.
Дорогой читатель, я надеялся произвести на нее впечатление. Вместо этого она на меня разозлилась.
– Что ты наделал? – спросила она.
– Снял для тебя веревку.
– Я пыталась повесить ее, а не снять, – нахмурив брови, она посмотрела на ветку, где остался небольшой кусок веревки. – А теперь ты ее порвал.
– Извини, – сказал я. – Я просто пытался помочь.
– Мне не нужна была помощь.
– Это я теперь понимаю, – ответил я.
Ее гневные ответы смутили меня, и, опасаясь ответить какой-нибудь резкостью, я взял кувшин и пошел прочь.
– Подожди, – сказала она.
Я обернулся и увидел, что она стоит в неровной тени шелковичного дерева и смотрит на меня. Один из узлов ее волос растрепался во время борьбы с веревкой, а лямка, державшая ее одеяние, соскользнула, обнажив плечо. У меня вдруг пересохло во рту. Захотелось хлебнуть воды, но я совсем позабыл о кувшине, который держал в руках.
– Можешь хотя бы помочь мне повесить это, – она указала на большой барабан, прислоненный к стволу дерева. На ее крошечных запястьях красовались браслеты из белых ракушек. До чего же изящны были ее руки!
– Ну? Повесишь веревку или нет? – спросила она.
– Да, – ответил я.
Голос мой прозвучал хрипло и словно откуда-то издали. Снова поставив кувшин на землю, я взял у нее веревку и полез на шелковицу. Первая ветка опасно согнулась под моим весом, но я уже полез на следующую, а за ней – еще на одну.
– Осторожно! – крикнула Ойомасот.
Я посмотрел вниз. Раздражение, от которого ее лицо залилось румянцем, сменилось, похоже, искренней тревогой.
– Так достаточно высоко? – спросил я.
– Да, – ответила она совершенно изменившимся голосом. – Просто привяжи ее и спускайся.
Так я и поступил, ощущая на себе ее тревожный взгляд. Перед глазами вдруг, непрошеный, возник образ Раматуллаи, ждавшей меня каждый вечер на той севильской кухне. Она стояла освещенная сзади свечой, облокотившись о стол,
