инструменты, которые использовала для заточки, осторожно прикрыв их кроличьей шкурой.
– А что думают твои братья? – спросила она.
– Дорантес и Кабеса-де-Вака хотят идти, – сказал я. – Но Кастильо отказывается.
– Тогда поговори с ним.
– Он уже принял решение.
– Не ты ли мне как-то сказал, что можешь даже голубя убедить в том, что он – ястреб?
Помни, читатель: вещи, которые ты говоришь, чтобы произвести впечатление на красивую женщину, странным образом возвращаются к тебе в те моменты, когда ты этого меньше всего ожидаешь. Напоминание о хвастовстве смутило меня, но в свою защиту должен сказать, что эти слова были произнесены за много месяцев до того, когда я только начал жить с ававаре и пытался привлечь внимание Ойомасот.
– К тому же, – добавила она, – Кеваан тоже будет рада возможности попутешествовать.
– Хорошо, – ответил я. – Я поговорю с Кастильо.
Наконец она прижалась ко мне.
* * *
Так и вышло, что мы отправились на запад, через лишенную натоптанных тропинок глушь, полную юкки, диких трав и опунций. Переход был долгий и трудный, и нам всем казалось, что мы заблудились, но посол держался так, будто мы просто шли по мощеной дороге в каком-нибудь городе Барбарии. Посреди, казалось, лишенного любых ориентиров клочка земли он мог остановиться, бросить взгляд на зеленые заросли и резко изменить направление. Спустя какое-то время мы увидели лагерь арбадао. Он был разбит на обширном участке сухой земли без обычной защиты, которую давал полог высоких деревьев. Мне показалось, что этот народ бесстрашен.
Живя на таком удалении от берега, арбадао совсем не ловили рыбу. Вместо этого они охотились на оленей и птиц, а также на копытных зверей, видом напоминавших корову, но имевших рога. Шкурами всех этих животных они пользовались в хозяйстве или торговали со своими союзниками, но арбадао нередко и участвовали в войнах с соседями. В такие времена они славились безжалостностью в битвах – и это еще одна причина, по которой Ойомасот отсоветовала мне отказываться от приглашения.
В вечер нашего прибытия касик Беасет устроил для нас роскошный пир. Перед нами лежали разные виды дичи, нанизанные на деревянные вертела.
– Ешьте! Ешьте! – весело произнес он.
Сам он сидел, скрестив ноги, и время от времени склонял голову набок, чтобы лучше слышать, что его советники шепчут на ухо, а потом улыбался, демонстрируя идеально ровные зубы. По всему его телу были видны шрамы разных размеров и форм – их было больше, чем могли бы вызвать травмы на охоте или падения в лесу. Мне было трудно наслаждаться обильной пищей или даже музыкой и танцами, потому что я не мог точно предугадать, чего от нас ждут.
На следующее утро для нас раскинули особый шатер, достаточно широкий, чтобы вместить всех пациентов, которые захотели бы обратиться к нам. Хотя мы и понимали язык арбадао, он достаточно сильно отличался от тех языков, на которых говорили мы, чтобы при проведении осмотров требовался переводчик. Помочь в этом вызвался шурин Дорантеса, молодой ававаре по имени Сатосол. Теперь мне кажется, что он действовал не только как переводчик – он был привратником, помощником и славословом с природным артистическим даром.
Я попросил шамана арбадао сидеть рядом со мной во время приема пациентов, чтобы можно было разделить с ним мои успехи и смягчить последствия неудач. Поток пациентов начинался рано и продолжался до конца дня. Старик пожаловался на опухшие ноги – я посоветовал ему устраивать для них ванны с соленой водой. Девочка-подросток сказала, что у нее кашель, и я дал ей немного привезенного с собой орехового масла, чтобы она добавляла по несколько капель к каждому приему пищи. Мать принесла ребенка, искусанного насекомыми, и я предложил немного дикого майорана. Весь день Сатосол переводил мои рекомендации. А потом Ойомасот начала излагать их в виде стихов – об этом ее умении я даже и не подозревал. «Если сон тревожен и покоя нет, завари, старушка, свежий страстоцвет». Или: «Чтобы насморк малышу быстро излечить, смоляной травы[40] отвар дай ему испить». Или: «Если у детишек пучит животы, добавляй в напиток кактуса цветы».
Эти стишки помогали нашим пациентам запоминать лекарства, хотя мне и казалось, что в сочетании с вводными словами и восхвалениями от Сатосола они превращали наши приемы в некое подобие театра. Ко мне вдруг вернулись воспоминания о бродячем знахаре с аземмурского рынка. Каждый базарный день он раскидывал большой черный шатер, в котором рассказывал истории и лечил больных, одновременно устраивая спектакль и помогая людям. Хотя я уехал далеко от родной Барбарии, в Стране кукурузы встретилась похожая традиция. И я нашел в этом утешение.
Примерно в середине приемного дня Беасет отослал шамана и сел на опустевшее место рядом со мной.
– Я тоже хочу попробовать, – сказал он.
Его улыбка меня смутила – я не мог понять, означает она дружелюбие или издевку. И когда он вдруг положил ступню мне на колени, я едва не подпрыгнул на месте. На пальцах его ноги оказалась дюжина бородавок, и все они были твердые на ощупь и коричневые.
– Сможешь избавить меня от них? – спросил он.
Ни одна из лечебных трав моей матери не сработала бы против бородавок, но, когда я жил у игуасе, я видел, как их знахарь Чаубекван излечил ребенка с похожей проблемой. Теперь, подражая действиям Чаубеквана, я привязал к каждому пальцу полоски волокон юкки и самым уверенным тоном сказал вождю, что бородавки отпадут сами.
И это сработало: бородавки отпали всего через три дня. На этот раз я не был так удивлен, потому что уже видел, как хорошее лекарство в сочетании с правильным рассказом и толикой артистизма может вернуть человека в доброе расположение духа. В вознаграждение за услугу Беасет подарил мне очень красивую сумку из крашеной оленьей кожи, бирюзовое ожерелье и три костяных браслета очень тонкой работы. Этими дарами я поделился со своими спутниками, как и они делились со мной всем, что получали. С самого начала таково было наше соглашение: мы делили все заработки.
* * *
Утром, когда мы с товарищами собирали вещи, чтобы вернуться домой, пришел Беасет и сказал, что за нами прислали гонца коачо. Я уже свернул медвежью шкуру и пытался сложить ее в кожаную сумку, пока рядом Ойомасот увязывала в узел горшки и кухонную утварь. Кеваан и Текоцен складывали звериные шкуры, служившие нам постелями. Дул теплый ветер, шелестевший в еще висевшем на соседнем шесте уборе из перьев и костей, который использовался в танцевальной церемонии накануне.
– А кто такие коачо? – спросил я.
– Мои
