союзники, – ответил Беасет. – Их касик женат на моей сестре. Вы окажете мне честь, если посетите и их.
Он положил ладонь мне на плечо, словно старый друг. У основания его шеи я заметил небольшой шрам, пульсировавший с каждым толчком крови в яремной вене. Меня невольно заинтересовало, как Беасет получил такую рану и, учитывая ее положение, как он выжил.
– Я не знаю, где живут коачо, – сказал я.
– Эти женщины могут вас отвести, – с улыбкой ответил Беасет и указал на трех женщин, сидевших на корточках чуть поодаль и смотревших на нас.
– В проводниках нет нужды, – ответил я. – Мы сами найдем дорогу к лагерю коачо.
Меня охватывала такая тревога при каждом приближении Беасета, что хотелось оказаться подальше от него и от его слуг. Думаю, к этому примешивалось раздражение от известия об очередном визите вдали от дома.
Дорантес и Кабеса-де-Вака не возражали против изменения в планах, но Кастильо упрекнул меня.
– Ты должен был посоветоваться со мной, – сказал он.
– Ты видел лицо Беасета? – спросил я. – Как я мог ему отказать! Если я и действовал поспешно, то лишь потому, что выбора не было.
Перепалка отвлекла нас всех, и уже через пару часов в пути мы поняли, что заблудились. Мы оказались в песчаной местности, из всех мест в Новом Свете больше всего похожей на пустыню, и мы понятия не имели, где найти воду. Остаток дня мы плутали, постепенно начиная волноваться и страдать от жажды, пока не заметили в небе ястреба: мы пошли в направлении его полета, и наткнулись на родник.
Там мы обнаружили трех женщин-арбадао, сидевших на корточках, словно они каким-то волшебным способом перенеслись к этому водопою прямо из лагеря. Одна из них, крупная женщина с татуировкой на подбородке, начала наполнять наши фляги водой, цокая при этом языком.
– Нужно было дождаться нас, – сказала она. – Вы не знакомы с этими местами и легко заблудитесь.
Она продолжала бранить нас, говоря, что она с подругами могла бы сберечь нам немало времени и избавить от бесплодных поисков. К тому времени весь наш отряд уже так устал, что мы согласились, чтобы эти женщины вели нас.
Коачо жили в деревне из почти сотни хижин с тростниковыми крышами, прижавшейся к горной цепи. Деревня была на другом берегу широкой реки, и женщины, служившие нам проводниками, настояли на том, чтобы переправиться раньше нас, объявить коачо о нашем приходе и рассказать об исцелении, которое мы несем. Должно быть, они очень настойчиво нас рекомендовали, потому что к тому времени, когда мы перебрались через реку, нас уже ожидала огромная толпа. Казалось, вся деревня коачо, больные и здоровые, старые и малые, собралась посмотреть на чужеземных знахарей. Мы вышли на площадь под какофонию из радостных криков и улюлюканья, и в тот вечер в нашу честь снова был дан пир.
Шаманы коачо носили погремушки – высушенные бутылочные тыквы, наполненные камешками. Этими погремушками они пользовались в церемониях врачевания. Я не видел бутылочных тыкв с тех пор, как покинул Аземмур, и ни разу не видел их в здешних полях, поэтому спросил, откуда они взялись у шаманов. Они ответили, что тыквы им посылают боги: раз в год, когда разливается великая река, тыквы плывут по течению, и их выбрасывает на берег. К этому времени я уже понимал, что не стоит говорить, что эти тыквы просто опали на землю и их унесло водой, потому что шаманы сочли бы это великим святотатством, да и в любом случае эти плоды, эти растения, сама река и все, что ее окружало, было создано Всевышним. Поэтому я принял в дар погремушку и добавил ее к все растущему арсеналу лечебных трав, перевязочных материалов и инструментов, которые всегда носил с собой. Мало-помалу мои лекарства становились все более хитроумными и, возможно, поэтому более убедительными.
Поскольку деревня коачо была больше остальных, где мы бывали лекарями, встречи с нами ожидало больше восьмидесяти человек. Дорантес начал жаловаться на количество работы, которое приходилось выполнять, особенно если учесть, что некоторые индейцы вовсе и не были больны, а просто хотели поближе посмотреть на иноземных шаманов, получить благословение или задать вопрос.
– Я только и слышу, что их бесконечные разговоры, – сказал Дорантес. – Они не могут просто сказать мне, что им нужно, и избавить меня от болтовни?
Жаловался он осторожно, на кастильском и только тогда, когда мы оставались вчетвером, из опасения, что хозяева услышат его и усомнятся в наших талантах. Совместно пережитые испытания превратили всех нас в товарищей и союзников. Мы часто советовались друг с другом и никогда открыто не спорили о способах лечения, понимая, что наш покой и, более того, наша свобода зависели от успеха. Я начал чувствовать, что Дорантес, Кастильо и Кабеса-де-Вака стали людьми, на которых я мог положиться и которые в ответ могли положиться на меня.
* * *
Наше пребывание у коачо подходило к концу, и мы наконец-то начали готовиться к возвращению домой, к ававаре. Мы стояли бок о бок на берегу, пытаясь решить, сколько каноэ потребуется, чтобы перевезти нас через реку вместе с многочисленными дарами. Быстрая река несла мимо нас темные воды, и я обратил внимание, что Кабеса-де-Вака смотрит на нее с тоскливым видом.
– Что тебя тревожит? – спросил я.
– Коачо сказали мне, что их соседи хотят, чтобы мы пришли к ним, – ответил он.
– Нам пора возвращаться домой.
– Почему это?
– Мы не можем постоянно быть в пути. Мы живем у ававаре. Теперь это наш дом. У нас есть жены и…
– У меня нет жены.
– Хочешь сказать, тебе нравится вот так странствовать от племени к племени?
– Это была бы неплохая жизнь, – ответил Кабеса-де-Вака. – Нам больше не пришлось бы тревожиться о том, чтобы обеспечивать себя, или опасаться за свою жизнь среди индейцев, или подвергаться подозрительным шуткам и издевкам. Если для этого нужно каждые несколько недель перебираться от одного племени к другому, то не велика и цена.
Выше по реке три женщины мыли шкуры. Одна из них встала и утерла ладонью пот со лба. Позади нее на берегу несколько детей играли в пыли среди разбросанных погремушек, камешков и лоскутков кожи.
Дорантес услышал мой разговор с Кабеса-де-Вакой, подошел и встал между нами.
– Если вернемся к ававаре, рано или поздно нам придется вернуться к своей работе. Ты соскучился по охоте? Или по сбору опунций?
Верно, по этой работе я не скучал, но меня удивило, что Дорантес и Кабеса-де-Вака пришли к этой мысли одновременно. Ни одному из них не нравилось делать ту
