мной как с одним из них, но после того, как мы с Дорантесом вылечили переломанную ногу у мальчика, Тахача объявил, что мы женимся на девушках из его племени. Кабеса-де-Вака, все еще оплакивавший жену и ребенка, отказался от предложения, но остальные согласились. Дорантес женился на Текоцен, дочери касика. Она была простой девушкой, узколицей и тонкогубой, которой Дорантес приглянулся с первого взгляда. Каждое исцеление, совершенное им, она объявляла чудом. Каждый пойманный им олененок с ее слов превращался во взрослого оленя. В ней Дорантес нашел не только верную жену, но и неутомимого заступника.
Кастильо женился на Кеваан, младшей дочери помощника Тахачи. Кеваан была красавицей, и ее внезапное замужество вызвало некоторое недовольство, потому что двое юношей из племени сусола уже хотели взять ее в жены. Еще она была известной рукодельницей, а особенной славой пользовались ее корзины и браслеты на руки и ноги, сделанные из оленьих шкур.
Но мне повезло больше остальных, потому что я женился на дочери Бехевибри, Ойомасот. Опыт с женщинами у меня был невелик, а после прибытия в Страну индейцев я и вовсе почти не общался с ними. После нашей встречи под шелковичным деревом я отваживался заговорить с Ойомасот всего раз или два, когда сидел за вечерней трапезой рядом с ее отцом и когда принес ему дикую мяту для снадобий. Но, возможно, Ойомасот сочла меня достойным, потому что не возражала, когда я сделал предложение. В ее глазах всегда пылал яркий огонь разума, немного смущавший меня. Теперь, когда она стала моей женой, я гордился им, хоть и не имел к нему никакого отношения.
Дрожащими от волнения пальцами я развязал узел на плече одеяния, которое было на Ойомасот в вечер нашей свадьбы. Она стояла передо мной, не стесняясь своей восхитительной наготы. На мгновение я испугался, что не смогу пошевелиться. Сердце в груди застучало. Но она коснулась ладонью моей щеки и провела пальцами по лицу. Прикосновение было легким и нежным, совсем не похожим на все те, что я знал прежде, и я услышал собственный голос, произносящий ее имя. Потом ее пальцы нащупали шрам у меня на затылке.
– Откуда он у тебя? – спросила она.
Я настолько привык умалчивать о подробностях своей жизни, чтобы выжить, что на мгновение задумался о том, чтобы придумать какую-нибудь историю об этом шраме. Но ее взгляд рассеял всякие сомнения. Я должен был рассказать ей правду. Всю правду, без утайки. Пока я рассказывал, она взяла меня за руку и притянула к себе, чтобы я сел рядом с ней. Приличия не позволяют этому слуге Аллаха описывать дальнейшие события той ночи, но я хотел упомянуть о ней в этом труде, потому что та ночь стала началом нового периода в моей жизни – времени, когда я больше не был одинок и обездолен. (Знаю, что никто из кастильцев в своем совместном отчете не упомянул о женах, но честь обязывает меня сообщать обо всем произошедшем, не упуская деталей.)
Так я и начал строить для себя новую жизнь в Стране индейцев. Когда я продал себя в кабалу, или брел за Нарваэсом по лесам, или выходил в море на грубо сколоченном плоте с лоскутными парусами, моим главным желанием было вернуться к прежней жизни в Аземмуре, где я мог бы начинать день с благословений матери, а завершать его, любуясь журчащей рекой с надежного основания крыши отчего дома. Вместо этого я все дальше и дальше шел к судьбе, от которой, казалось, не было ни передышки, ни спасения. И вот наступил миг, когда я перестал бороться, когда решил перестать планировать возвращение к прежней жизни. Я решил видеть в настоящем именно то, чем оно и было: мое единственное достояние. Ощущение, что мое проклятие обратилось в благословение, лишь усиливалось от осознания, что я стал не просто свободен – я больше не был одинок.
17. Рассказ о Стране кукурузы
Весной, когда ававаре собирались сняться с места и откочевать на запад, прибыл посол от племени арбадао с богатыми дарами и приглашением. Это племя было мне незнакомо, потому что оно жило далеко за пределами земель, через которые мы проходили во время кочевий, и, хотя и был занят сбором провизии в дорогу, я предложил послу трубку и спросил, какие недуги мучают его народ, что он решился на такое дальнее путешествие в поисках целителей. То, что описал посол, – сыпь на коже, ножевой порез, укус паука – не казалось ни срочным, ни необычным, а когда он говорил, то голос звучал ровно и, как мне показалось, слишком повелительно. Поэтому я думал отклонить его приглашение.
Но тем же вечером, когда я рассказал об этом Ойомасот, она перестала точить наконечник копья, над которым работала, когда я пришел. Она хорошо управлялась с копьями и могла без промаха поразить цель с десяти касаб[39], но традиции племени не позволяли ей участвовать в охоте. Более того, она не должна была изготавливать или носить оружие. За подобное нарушение другую девушку ожидало серьезное наказание, но от Ойомасот это терпели, как терпят чудачества «белых ворон», мистиков и безумцев.
– Ты уже отослал его? – спросила она.
– Еще нет, – ответил я.
Мы сидели на шкуре черного медведя, которую подарил мне старейшина малиаконе после того, как я избавил его от болей в шее с помощью настоя растертых ивовых листьев. Но вечер был не по сезону жаркий, и Ойомасот подтянула свое одеяние выше колен. Я взял ее ступню в ладони и провел большим пальцем по мягкой части стопы.
– У тебя такие крошечные ноги, – поддразнил я ее.
– Тебе не следует его прогонять, – сказала она.
– Почему? – я нежно потянул ее за ногу, чтобы она села чуть ближе ко мне.
– Потому что ты нужен его народу.
– Но арбадао живут не меньше чем в четырех днях пути отсюда. Если я отправлюсь к ним, а ты с семьей пойдешь на восток, может пройти несколько недель, пока я нагоню вас. Я не могу быть без тебя так долго.
– Я могу пойти с тобой.
– Твоей матери это не понравится.
– Ну и что? – улыбнулась Ойомасот, и в ее взгляде я увидел вызов. – К тому же касик арбадао очень могущественный. Не слишком разумно ему отказывать.
Помню, я подумал тогда, как же велика эта страна и как сложны союзы между племенами. Если бы я отказался от приглашения арбадао, это могло бы привести к трениям с ававаре. Мне еще многому предстояло научиться. Ойомасот отложила наконечник копья и
