были в дружественных отношениях с игуасе, поэтому мы с Кастильо однажды вечером, закончив работу, отправились в их лагерь. По всему берегу реки наш путь освещали костры, хоть они и не полностью отгоняли мух и москитов, бесстрашно летавших густыми тучами. Ветер доносил до нас запах жареного мяса и паленой шерсти, детские крики и кваканье лягушек.
Дорантес выглядел крепче, чем когда мы видели его в прошлый раз, со здоровым цветом лица и жирком на животе. И все равно, когда мы спросили, как ему живется у мариаме, он по обыкновению начал жаловаться: как и игуасе, мариаме уходили на охоту на весь день, они тоже переносили лагерь каждые несколько недель, тоже заставляли его таскать на спине огромные вязанки хвороста. Но все же как мы с Кастильо привыкли к жизни в своем племени, так и Дорантес свыкся с жизнью в своем.
Он рассказал, что теперь ему повезло – он работал в семье, которая не заставляла его ходить на охоту, но вместо этого поручала ему более приземленную, а значит, и более простую работу: он готовил пищу, стирал одежду, ставил жилище и разбирал его, когда приходило время кочевать. Все эти дела легли на него, потому что вся семья – дед, отец, мать и трое мальчиков – была слепа.
– Все? – удивился я. – Разве такое возможно?
– Они ослепли от оспы.
– Господи! – воскликнул Кастильо. – И ты не боишься заразиться от них?
– Оспины у них на лицах и руках уже зажили.
– Но откуда у них оспа?
– Подозреваю, что от кого-то, кто торговал с Новой Испанией.
– Как думаешь, это не значит, что мы близко к Пануко?
– Этого нельзя сказать наверняка. Эти племена часто переносят стоянки и путешествуют на далекие расстояния…
В этот момент одна из женщин крикнула Дорантесу, что он нужен, чтобы приготовить еду, и нам с Кастильо пришлось уйти. Возвращаясь в лагерь игуасе, я вдруг поймал себя на том, что в последнее время Пануко редко упоминался в наших разговорах. А теперь, когда о нем все же заговорили, это оказалось связано с болезнью, которой мы все боялись. Бывали моменты, когда мне казалось, будто Пануко – это не город, а всего лишь миф, который мы выдумали сами или услышали от других.
На следующий день мы купались в реке, когда нас разыскал Дорантес, размахивавший руками, словно безумец. Его лицо светилось от возбуждения.
– Выше по реке есть еще один кастилец, – сказал он. – Должно быть, кто-то из наших.
Его воодушевление оказалось заразительным, и мы принялись гадать, кто это и какие новости у него могут быть для нас. Мы поспешили в лагерь примерно в четверти лиги выше по реке, где, как говорили, находился белый человек. Это был лагерь чарруко, которые пришли на Ореховую реку всего лишь днем раньше. Мы спросили у встречного юноши о чужаке, живущем среди них, и он указал на простую хижину, возле которой сидел на корточках белый человек и толок что-то в ступе. Услышав наши шаги, мужчина обернулся. Это был Кабеса-де-Вака.
– Ты?! – воскликнули Дорантес и Кастильо в один голос.
Трое кастильцев энергично обнялись, потому что с их последней встречи прошло уже почти три года. Я смотрел на них, опираясь на посох. Потом Кабеса-де-Вака обернулся ко мне и обнял меня. От удивления я уронил посох и отступил, но он не унимался. Он обнимал меня как брата, и у меня перехватило дыхание.
– Как ты здесь оказался? – спросил я. – Что с тобой случилось?
Кабеса-де-Вака сел и начал рассказывать о своих похождениях. Я постарался запомнить его рассказ и теперь повторяю его для тебя, мой дорогой читатель.
– Друзья, – начал он. – Я прожил с ханами на острове Злоключений до конца рыболовного сезона, после чего переехал с ними на материк. К тому времени касик умер от кишечной болезни, как и многие старейшины племени, поэтому между ними постоянно возникали разногласия по любому вопросу: каким путем пойти, когда разбить лагерь, чьему сыну пришло время прокалывать сосок. Дочь касика, моя жена Какунлопа, вы ее видели, убеждала своих соплеменников держаться вместе и следовать традициям предков. Но ссоры вспыхивали постоянно. В середине весны, когда мы откочевали вглубь материка, моя жена родила мальчика. Друзья, мне почти сорок лет. Я всегда мечтал о сыне, но до сих пор Господь мне его не давал, так что можете себе представить мою радость. Я назвал мальчика Педро в честь моего деда, Педро де Вера-Мендоса, о котором вы, возможно, слыхали, если любите истории о рыцарях и приключениях. Я уже видел себя в этом малыше – в кудряшках на его голове, в ямочках на его щеках, когда он улыбался. Но к концу сезона он заболел лихорадкой, которую не удавалось сбить никакими средствами. Когда мы схоронили Педро, я сказал жене, что мы должны присоединиться к другому племени, живущему на берегу, к чарруко или, возможно, к кевене. Я предложил это, потому что от ее народа осталось едва сорок душ, многие из которых – женщины, и мне казалось, что они не переживут еще одну зимовку на острове Злоключений без охотников и рыбаков. Но жена отказалась оставить свое племя. Она сказала, что у нее остались сестра и дядя, не говоря уже об остальных соплеменниках, и что она им нужна. Поэтому мне пришлось отвезти ее обратно на остров, а сам я вернулся на материк, чтобы торговать с прибрежными племенами. Я взял с собой ракушки, оленьи шкуры, охру и пигменты и выменивал на них вяленое мясо, молотую кукурузу и другие полезные вещи. Всякий раз, возвращаясь на остров, чтобы привезти провизию, я пытался вразумить Какунлопу, но она отказывалась покидать остров. Потом, прошлой зимой, пока я торговал на материке, она тоже слегла с лихорадкой. Она умерла до моего возвращения.
Голос Кабеса-де-Ваки стал хриплым, и он на мгновение отвел взгляд в сторону.
– С тех пор я путешествую от племени к племени вдоль берега.
– А что с Овьедо и Альбанисом? – спросил Дорантес.
– Овьедо умер. Альбаниса я так и не смог убедить пойти со мной.
Кабеса-де-Вака спросил о наших странствиях по побережью. Поэтому я рассказал ему о наших похождениях, о судьбе плотов ревизора и губернатора, о нашем пребывании у каранкавов, об убийстве Диего, о бегстве Дорантеса и о том, как мы с Кастильо остались жить у игуасе. Кабеса-де-Вака внимательно выслушал, не перебивая и не подгоняя меня, пока я не дошел до конца. Я чувствовал, что передо мной человек, который умеет рассказывать истории и слушать их, который умеет ценить их цель и понимать их ценность.
