На рассвете Цезарь ввел в действие артиллерию. Один рьяный галл с большой точностью метал куски жира и смолы в огонь, пылающий у основания левой башни, придвинутой к крепости. Стрела, пущенная из катапульты, вошла ему в бок. Другой галл заменил убитого, но его поразила вторая стрела, а третьего — третья. Так продолжалось по всему фронту до тех пор, пока наконец огонь не был потушен, а галлы не отступили. Фактически катапульты решили исход схватки.
— Прекрасно, — сказал Цезарь своим легатам. — Совершенно ясно, что мы недостаточно используем артиллерию. — Он поежился и плотнее закутался в плащ. — Будет затяжной дождь. По крайней мере, это предотвратит новые возгорания. Начинайте ремонт.
На двадцать пятый день строительство было закончено. Правую башню толчками придвинули к перемычке, она встала вровень с левой, а ледяной дождь все не стихал. Караульные битуригов, видя, что римляне копошатся в обычном режиме, ушли с парапета в укрытия, уверенные, что в такой ливень никто ничего не станет предпринимать. А в это время мантелеты и осадные башни заполнялись солдатами. Заскрипели лебедки, опустились широкие сходни, и римляне хлынули на парапет. Они лезли и с перемычки — по лестницам и по веревкам, снабженным крюками.
Сюрприз был полный. Галлов смели с собственных стен так быстро, что сопротивления почти не было. Придя в себя, защитники крепости клином построились на рыночной площади, решив дорого продать свои жизни.
Дождь продолжал лить как из ведра, становилось все холоднее. Ни один римлянин не спустился с крепостных валов Аварика. Легионеры просто смотрели на город. Началась паника. Вскоре галлы уже бежали в разные стороны — к малым воротам, к амбарам, к домам. И были истреблены. Из сорока тысяч мужчин, женщин и детей, находившихся в Аварике, только восемьсот человек пришли к Верцингеторигу. Остальные были убиты. После двадцатипятидневного голодания и напряженного труда у солдат Цезаря не было настроения кого-либо щадить.
— Ну, ребята, — кричал им Цезарь, — теперь у нас вдоволь хлеба, бобов и бекона! Гороховой сытной похлебки! Увижу кого с куском старой говядины — оштрафую! Благодарю и приветствую каждого! Каждый из вас дорог мне!
Сначала Верцингеториг решил, что падение Аварика и появление в стане галлов жалкой горстки спасшихся бегством нанесет больший урон его репутации, чем претензии Гутруата на лидерство. Что подумает армия? Но он взял себя в руки и, разделив уцелевших на группы, тайно отослал их подальше от войска, а на следующее утро созвал военный совет.
— Мне надо было прислушаться к моей интуиции, — сказал он, в упор глядя на Битургона. — Нам не стоило делать ставку на Аварик. Он оказался уязвимым, он пал, а мы его не сожгли, и у Цезаря теперь есть пища, несмотря на перебои с поставками от эдуев. Сорок тысяч наших соотечественников мертвы. Воины. Дети, которые могли стать воинами. Их матери, их отцы, их дядья и кузены. Аварик пал не по их вине. Просто у римлян есть опыт. Они понимают, как подобраться к тому, что нам кажется неуязвимым. Не потому, что мы слабы, а потому, что они сильнее нас. Мы потеряли четыре крепости, сдав три из них Цезарю за восемь дней, четвертую — после двадцати пяти дней таких невероятных усилий с его стороны, что у меня щемит сердце. Они пешие двигаются быстрее, чем мы на конях. Они строят осадные сооружения из окрестного леса. Они пронзают нас своими огромными стрелами — одного за другим. Они отличные воины. И у них есть Цезарь.
— А у нас есть ты, Верцингеториг. И нас очень много, — негромко сказал Катбад.
Он повернулся к притихшим вождям, сбросив с себя покров безразличного непротивления происходящему. Перед собравшимися стоял теперь верховный друид, носитель знаний, великий сказитель, связующее звено между Галлией и Туата — ее богами. Глава огромного братства, более сильного, чем любой другой клан жрецов.
— Когда человек берет на себя обязанности вождя в большом деле, он становится уязвимым для молний. Все в нем начинает подвергаться сомнению: его мудрость, его храбрость, его упорство. В прежние дни такой лидер объявлялся царем. Он представал перед Туата как человек, готовый пожертвовать всем для процветания своего народа, как человек, который принимает близко к сердцу нужды и чаяния каждого мужчины и каждой женщины из тех, что вверились его защите. Но вы, вожди Галлии, не дали Верцингеторигу полной власти. Вы пожалели ее для него. И сами прочите себя в цари, когда он потерпел неудачу. Признайтесь, все вы тут тайно желали, чтобы он ее потерпел, ибо в душе не хотите объединения. Вы хотите поставить себя над всеми. Себя и свой собственный род.
Никто не промолвил ни слова. Гутруат постарался спрятаться в тень, Битургон закрыл глаза, Драпп дернул себя за ус.
— Может быть, в эту минуту многим действительно кажется, что Верцингеториг потерпел поражение, — продолжил Катбад звучным бархатным голосом. — Но это только начало. Он еще только учится побеждать. Вы должны понять, что именно Туата вознесли его из ничего и из ниоткуда. Кто знал Верцингеторига до Самаробривы? Никто. — Голос друида стал жестче. — Вожди Галлии, у нас только один шанс освободиться от Рима и от Цезаря. Этот шанс появился сейчас. Пришло время. Если мы потерпим поражение, пусть это выйдет не потому, что мы не сумели сплотиться. Может статься, что потом царь нам будет не нужен. Но сейчас он нам необходим. Верцингеторига избрали Туата, а вовсе не люди и даже не друиды. Вожди Галлии, если вы боитесь, любите и почитаете своих богов, склонитесь перед тем, кто избран их волей. И открыто признайте его единовластным галльским царем.
Один за другим знатные вожди племен вставали со своих мест и опускались на левое колено перед Верцингеторигом. Он стоял, простирая над ними правую длань и выставив вперед правую ногу. На запястьях, локтях и шее переливались драгоценные камни, сверкало золото, жесткие бесцветные волосы нимбом вставали вокруг головы, чисто выбритое лицо сияло.
Одна минута. Всего одна, но, когда она пробежала, все изменилось. Он стал царем и обратился к ним как царь.
— Пора, — сказал он. — Пора созывать общий сбор. Пусть он состоится в месяце, который римляне называют секстилием, когда весна почти закончится и начнется сезон, пригодный для решительных действий. Я тщательно отберу доверенных лиц, они будут обходить племена и объяснять, что в сплочении наш единственный шанс избавиться от гнета Рима. И кто знает? Может быть, мера нашей успешности превысит меру успешности наших врагов. Если же то, чего мы хотим, огромно не в меру, то Туата обрушат эту огромность на нас. Тогда мы потерпим поражение, но нам будет не стыдно. Мы всегда сможем сказать, что наш противник был величайшим из всех, каких знал мир.
— Но этот противник — всего лишь человек, — громко сказал Катбад. — И он почитает ложных богов. А Туата — настоящие боги, превосходящие римских в величии. Наше дело — справедливое дело. Мы обязательно победим! И мы все станем зваться галлами!
В начале июня Гай Требоний и Тит Лабиен прибыли в Аварик и увидели, что лагерь Цезаря почти разобран. С полян на болотах согнали всех вьючных животных, которых нашли, чтобы забрать с собой трофейное продовольствие.
— Верцингеториг перенял тактику Фабия. Сам он сражения не начнет, поэтому мы должны вынудить его сделать это. Я решил двинуться на Герговию. Это его город, и он будет вынужден его защищать. Если Герговия падет, арверны крепко задумаются.
— Есть трудности, — печально сказал Требоний.
— Трудности?
— Литавик сказал, что у эдуев разлад. Котий узурпировал права старшего вергобрета Конвиктолава и понуждает эдуев взять сторону Верцингеторига.
— Черт побери этих эдуев! — воскликнул Цезарь, сжав кулаки. — Мне не нужен мятеж за спиной, мне не нужна задержка. Но меня хотят задержать, это ясно. А-а-а! Требоний, доставь всю провизию в Новиодун Невирн. Что случилось с эдуями? Разве я не вернул им все их земли, когда-то отобранные сенонами?
