жизни, — сказал он.
Она кивнула.
— Вы хотите поехать домой, в Корею?
Не глядя на него, она сказала:
— Я не могу поверить, что мои родители мертвы. В моих снах они живы. Я бы так хотела снова увидеть их.
— Но вы не можете вернуться. Это опасно. Когда все наладится…
— Как вы думаете, это скоро случится?
— Ну, вы знаете, какие мы.
— Что вы имеете в виду? — спросила она.
— Корейцы. Мы упрямы. Каждый думает, что он умнее других. И каждый готов бороться до конца за то, что считает правильным. — По сути, он повторил то, о чем говорил ему Хансо, потому что Хансо был прав, особенно когда дело доходило до худшего в людях — уж в этом он разбирался.
— Значит, вы не коммунист? — спросила она.
— Что?
— Вы ходите на эти политические встречи. Я думала, если вы поедете туда, возможно, они не так уж плохи. И они против японского правительства, и они хотят воссоединить страну, не так ли? Я имею в виду, разве не американцы пытались разделить страну? Я слышу на рынке страшные вещи, но не могу понять, чему верить. Мой муж говорит, что коммунисты — плохая партия, что это они застрелили наших родителей. Знаете, мой отец всем улыбался. Он старался все делать правильно.
Кёнхи не могла понять, почему ее родители были убиты. Ее отец был третьим сыном, его доля в семейных владениях была очень маленькой. Неужели коммунисты убили всех землевладельцев? Даже незначительных? И Ким — он ведь хороший человек и много знает о мире…
Ким оперся на тележку и внимательно посмотрел на нее, желая успокоить. Он знал, что она ждет от него совета, и это заставляло его чувствовать себя важной персоной.
— Есть ли разные коммунисты? — спросила она.
— Я думаю, да. Я не знаю, являюсь ли я коммунистом. Я против того, чтобы японцы снова захватили Корею, и я не хочу, чтобы русские и китайцы контролировали Корею. Или американцы. Интересно, почему Корею нельзя оставить саму по себе?
— Но вы только что сказали: мы спорим и ссоримся. Я полагаю, что это похоже на перепалку деревенских старух, злые сплетни сельских жителей друг о друге. Если они хотят восстановить мир, надо забыть обо всех остальных и вспомнить, что они когда-то были друзьями.
— Я думаю, нам надо поставить вас во главе государства, — сказал он, подталкивая тележку дальше к дому.
Он был счастлив находиться рядом с Кёнхи, хотя бы недолго, но это заставляло его желать большего. Он ходил на политические встречи, чтобы выбраться из дома, потому что иногда быть рядом с ней становилось просто невыносимо. Он жил в ее доме, потому что ему нужно было видеть ее каждый день. Он любил ее.
«Это никогда не изменится», — подумал он.
Они были уже в нескольких шагах от дома, шли медленно и говорили о пустяках. Так будет длиться вечно. И он будет страдать от любви к ней.
10
Осака, январь 1953 года
Сонджа встала среди ночи, чтобы сделать конфеты на продажу. Когда Чанджин заметила, что ее дочери нет в постели, она тоже пошла на кухню.
— Ты совсем не спишь, — сказала Чанджин. — Ты заболеешь, если не будешь спать.
— Мама, я в порядке. Вернись в постель.
— Я старая. Мне не нужно столько спать, — сказала Чанджин, надевая фартук.
Сонджа пыталась заработать дополнительные деньги для оплаты учебы Ноа. С первой попытки он не выдержал экзамены в университет Васеда, ему не хватило нескольких баллов, но он верил, что сможет добиться успеха в следующий раз, если позанимается математикой с учителем. Плата за частные уроки была непомерной. Женщины пытались заработать больше, а Ноа пришлось отказаться от работы счетовода, чтобы учиться полный день, но справляться с расходами на дом и медицинские счета Ёсопа стало совсем сложно. Каждую неделю Ким платил им за свою комнату и еду. Он попытался внести свой вклад в оплату учебы Ноа, но Ёсоп запретил женщинам принимать от него деньги свыше установленной суммы. И Ёсоп не хотел, чтобы Сонджа брала хоть какие-то деньги от Хансо на обучение Ноа.
— Ты спала всю прошлую ночь? — спросила Чанджин.
Сонджа кивнула, положив чистую ткань поверх больших кусочков черного сахара, чтобы приглушить звук ударов пестика в ступке. Чанджин выглядела измученной. Через три года ей должно было исполниться шестьдесят. В юности она думала, что может работать больше, чем кто-либо, но теперь все изменилось. В последнее время Чанджин чувствовала постоянную усталость и раздражение. Старение должно делать человека более терпеливым, но она только чаще сердилась. Иногда, если клиент жаловался на небольшой размер порций, она с трудом удерживалась от резкого ответа. В последнее время ее сильно огорчало постоянное молчание дочери. Чанджин хотела просто взять и встряхнуть ее.
Кухня была самой теплой комнатой в доме, а электрические лампы давали устойчивый свет. Две голые лампочки, висевшие на простых электрических шнурах, отбрасывали резкие тени на бумажные стены, напоминая две тыквы на стеблях.
— Я все еще думаю о наших девочках, — сказала Чанджин.
— Тукхи и Пукхи? Они нашли работу в Китае?
— Я не должна была отпускать их с этой гладко говорящей женщиной из Сеула. Но девочки были в восторге от поездки в Маньчжурию и возможности зарабатывать деньги. Они обещали вернуться, когда соберут достаточно, чтобы купить пансион. Они были хорошими девочками.
Сонджа кивнула, вспоминая их. Оккупация и война изменили все. Люди, прежде искренние и добродушные, стали осторожными и жесткими. Невинность осталась уделом лишь самых маленьких детей.
— На рынке я слышала, что девочки, которые согласились поехать на работу на фабрики, оказались где-то в другом месте, и им приходилось делать ужасные вещи с японскими солдатами. — Чанджин сделала паузу. — Как ты
