настольной лампы, окно — чернота и снег на подоконнике.
Неделю ждал. Ничего. Вторую неделю ждал. Звонка из Москвы не было. Артур не звонил, я не звонил ему (не дай бог ухудшить ситуацию: если линию слушают, даже один звонок от председателя курского колхоза может привлечь внимание). Зинаиду Фёдоровну попросил «прогнать» документацию по снабжению за два года: мотивировал как «готовимся к годовой ревизии, Стрельников потребует». Зинаида Фёдоровна не задавала вопросов, сделала. К концу января принесла: «Павел Васильевич, всё в порядке. Документы все на месте, копии — подшиты, расхождений не нашла».
Хорошо. Если придут — мы готовы.
Третьего февраля Артур позвонил. Снова из телефонной будки, снова короткие обрывки фраз.
— Паша. Закрыто.
— Как?
— По тамбовской линии. Возбудили дело, я подал чистосердечное, возместил ущерб. Сто двадцать рублей штраф. Выговор по партийной линии и по служебной. Освобождён от должности начальника отдела (стал рядовым специалистом, меньше зарплата, но на работе остался). Из партии не исключили — Корытин где-то поговорил, спас партбилет. По другим линиям — прекращено, нет оснований. По молочному цеху и витрине — прошло как «личное обогащение посредника», я заплатил дополнительно двести рублей ущерба. Адресаты — не опрашивались. Имя «Рассвет» — не фигурировало ни в одном протоколе.
Я выдохнул. Первый раз за три недели — выдохнул.
— Артур. Живой.
— Живой, но… — он сделал паузу. Впервые за разговор голос у него дрогнул. — Паша, каналов половина больше нет. Те, кто обо мне слышал, теперь меня избегают. Я сейчас — снабженец без поставок. Года полтора надо, чтобы восстановить. Может, два. Для тебя это значит: по Москве я почти ничего не могу. Региональные контакты — частично да, ставропольские — да, крымские — да. Но московские, те самые крупные, которые оборудование достают, — нет. Если у тебя сейчас идёт новый проект — готовься искать другие пути.
Новый цех. Я планировал расширение переработки на весну. Линия для творога, которую Артур обещал «к марту». Не будет. Значит — либо через Корытина (через официальные фонды, это медленно и дорого), либо через ставропольских (Кравченко обещал помочь), либо самим доставать в районе (почти невозможно).
— Понял, Артур. Восстанавливайся. Весной жду тебя в «Рассвете». С женой.
— Приеду. Паша… — он помолчал. — Я понял одну вещь за эти три недели. Жить по-старому больше нельзя. Я двадцать лет работал в серой зоне. Это был мой способ. Сейчас серой зоны становится меньше. Андропов, вот эти чистки, всё это — не временно. Это начало. Будет только жёстче. И если я хочу дожить до шестидесяти — нужно менять способ.
— Менять на что?
— Не знаю пока. Думаю. Может быть, через тебя. Вы, колхозные, сейчас в моде. «Передовые хозяйства». Есть какие-то легальные схемы, которых я не знаю, а ты — знаешь. Если найдётся место для меня в «Рассвете» или вокруг него, неофициально, консультантом, я бы… — он опять запнулся. — Подумаю. Пока лечусь.
— Приезжай. Мы найдём тебе место. Весной. С женой.
— Спасибо, Паша.
Конец связи.
Я сел. За окном январский вечер, темно, снег. В правлении — тихо, Люся давно ушла, только лампа и часы на стене. Шесть часов. Время идти домой.
Я не пошёл. Сидел и думал.
Артур выжил. Это — главное. Друг жив, не в тюрьме, на свободе, хотя и без прежнего положения. Дочка не осиротела, жена вернётся из больницы (через неделю, сказал Артур, инфаркт переживёт, лекарства помогают). Это — результат. Это — победа.
Но какой ценой. Артур — ослабленный. Снабжение — сорвано. Расширение переработки — задерживается минимум на квартал. Каналы, которые я выстраивал через Артура, половина умерла. Восстановить — год, а может и больше.
И главное. Главное, о чём я не мог перестать думать. Если ОБХСС докопалось до Артура — значит, андроповские чистки достают до второго уровня системы. Не до мелких воришек, не до директоров магазинов со списанным мясом, а до людей уровня Артура: снабженцы, через которых идут миллионные обороты. А после второго уровня приходят к третьему. К председателям колхозов? К первым секретарям райкомов? К замминистрам?
Корытин. Я подумал о нём. Корытин был прав в телефонном разговоре: «помогайте тому, кто помогает себе». Но Корытин сам — в группе риска. Не потому что «берёт» (я не знаю, берёт ли он; возможно, нет, по крайней мере так считает Артур), а потому что он — покровитель. А в андроповской системе покровители — такая же мишень, как протеже.
Если дело раскрутят дальше, если новая волна чисток пойдёт по замминистрам — Корытина могут тронуть. И тогда я — без московского покровителя. И тогда «круг реформаторов» — рассыпется. И тогда доклад в декабре, лимиты на технику, статья в «Известиях», «модель для всей страны» — всё это превратится в шлейф, который может потянуть меня за собой вниз.
«Андроповская зима.» Название книги четвёртой. Ну конечно — зима. В начале года я думал: метафора. Образ. Политический, литературный. Сейчас в окне реальная зима, реальный январь, реальные минус двадцать пять на градуснике за окном правления. И я понимаю: название — не метафора. Это описание. Реальный холод, который достаёт до костей. Реальная метель, которая заносит следы. Реальный лёд, который держит всё в неподвижности, и не понимаешь, кто под этим льдом сохранится до весны, а кто — нет.
Артур выжил. Жертвенная пешка сработала. Но чистки продолжаются. И следующий раунд может зацепить не Артура, а кого-то ближе. Может быть, Сухорукова (у Сухорукова за тридцать лет в райкоме — своя серая зона, я не вникаю, но она есть, у всех есть). Может быть, Мельниченко. Может быть, Стрельникова (он слишком заметный, андроповский выдвиженец, хорошая мишень для тех, кто хочет «почистить» андроповские кадры после Андропова). Может быть, Корытина.
Может быть, меня.
У меня — чисто. Но чисто по бумагам. А по сути — я пять лет живу на грани: хозрасчёт, магазин, переработка, сеть. Каждая из этих вещей в 1983-м — на грани легальности. Если захотят — найдут. Всегда можно найти.
Единственная защита — результат. «Известия». Орден. Докладная для Стрельникова. Пятилетняя статистика, которая говорит сама за себя. Пока я даю результат — меня трогать не будут. Потому что трогать работающую витрину — репутационный убыток, а за это с кого-то спросят. Перестану давать результат — меня съедят.
Это значит: работать. Больше. Лучше. Без остановок. Без права на расслабление. Потому что в андроповскую зиму расслабиться — значит замёрзнуть.
Я встал.
