Надел тулуп. Выключил лампу. Вышел из правления. Морозный воздух ударил в лицо, лёгкие сжались от холода. Над деревней висела декабрьская луна — яркая, белая, будто из жести вырезанная. Фонари светили, как умели — через три, вдалеке.
Дома ждали. Валентина на кухне, Катя в своей комнате, Мишка приехал на каникулы (с третьего января, до конца месяца, ещё неделю). Семья. Дом. «Рассвет».
Артур выжил. Жертвенная пешка сработала. Но холод — настоящий. И впереди — ещё весь февраль. Пока не умрёт Андропов.
А после февраля — весна? Или ещё одна зима, называемая «Черненко»?
Я знал. Впереди была весна. Но сначала — девятое февраля. И то, чего я ждал и чего боялся: смерть генерального секретаря. Женщина на радио, которая скажет: «С глубоким прискорбием сообщаем…» И страна замрёт, и я замру, и Нина побледнеет, и Валентина спросит: «Паш, а теперь кто?» И я отвечу: «Не бойся, Валь. Я знаю, кто.»
Но пока — январь. Мороз. Артур живой. Семья ждёт ужин. «Рассвет» работает.
Пошёл домой. По хрустящему снегу. Через морозный воздух, который уже научился называть «андроповской зимой» и уже знал: это — не поэзия. Это — климат.
Глава 22
Мороз ударил в ночь на двадцатое января.
С вечера была обычная зима: минус восемнадцать, ветер, редкий снег, небо затянутое. Я пришёл домой около девяти, поужинал, посмотрел программу «Время» (Черненко там не было; в официальных кадрах — только Громыко и Тихонов, и это говорило больше любого заявления). Лёг спать около одиннадцати. К утру в доме было холоднее обычного: печку Валентина протопила вечером, к утру выстыла, хотя газовая горелка работала (у нас стоял гибрид — дедовская печка с газовым подпалом, я так настоял в прошлом году: при отключении газа переходим на дрова, и ни в один из дней деревня не замерзнет).
Встал в полшестого. В кухне, где газовая плита работала всю ночь (Валентина оставляла, чтоб вода в трубах не мёрзла), всё равно виднелись узоры на окнах. Настоящие, хрустящие, будто иней не на стекле, а под стеклом. В окно спальни Валентина посмотрела, поёжилась, сказала:
— Паш, сегодня должно быть холоднее тридцати.
— Посмотрим на уличном.
Уличный термометр, прибитый к сараю, показывал минус тридцать один. Стрелка держалась там уверенно: к шести утра станет ещё холоднее. Январь восемьдесят четвёртого решил вспомнить, что такое настоящая русская зима.
Я оделся. Валенки (Валентина подшила новые стельки, шерстяные, из старой кофты), тулуп (овчинный, мой рабочий), шапка-ушанка (уши вниз, завязал под подбородком), рукавицы. Вышел. Мороз был не просто холод — сухой, колючий, как если бы воздух заполнили тонкими кусочками стекла. Вдох обжигал ноздри изнутри, выдох сразу же превращался в плотный белый столб, который не таял, а висел в воздухе.
По снегу до правления — пятьсот метров, пять минут ходу. Улица пустая, свет в окнах, дым из труб столбом (настоящий столб, вертикальный, как в сказке: минус тридцать — дым не стелется, а поднимается прямо). Собаки не лаяли: в такой мороз собакам нет смысла выходить из будок, и я завидовал собакам.
В правлении Люся уже топила печку (газовую, с горелкой): пришла в пять, чтобы к моему приходу было тепло. Жара ещё не было, но уже не январь на улице, а что-то человеческое, плюс пятнадцать-семнадцать. Люся налила чай с тремя ложками сахара (себе с четырьмя — от мороза).
— Павел Васильевич, звонили уже: свиноферма — нормально, коровник — нормально, тепло. А вот по трубам — не очень хорошо.
— Что там?
— У Василия Степановича — он на мехдворе: в двух местах газ травит. Аварийно. Звонил в пять утра, просил вас, как будете.
Газовые трубы. Новые, проложенные два года назад, когда мы проводили в деревню газ. Проложенные честно, но в спешке к холодам (успели в конце октября), и за эти два года кое-где сварочные швы могли дать трещину. Особенно при минус тридцати: металл сжимается, швы напрягаются, где слабо — трескается. В 2024-м такие проблемы мне были знакомы по новостям: каждый январь при первых морозах коммунальщики чинят трубы, которые летом никто не трогал. Здесь всё то же самое, только без коммунальщиков: у нас газовая система частная, колхозная, и чинить её — нам.
Я допил чай, надел шапку обратно и пошёл на мехдвор.
Василий Степанович стоял у ворот мехдвора в овчинном тулупе и валенках. Рядом — Ион Кодряну, бригадир шабашников, «рассветовский молдаванин», как его давно уже все называли. Ион был одет легче: в фуфайке и кирзовых сапогах, и это в минус тридцать один. Молдаване, как я заметил за годы, переносили мороз плохо, но гордость не позволяла им одеваться «как деды»; Иону было сорок три, и молдавская гордость в нём была крепче курского мороза.
— Павел Васильевич, — Василий Степанович говорил тихо, как всегда, когда объяснял серьёзное. Золотые руки, но язык небогатый: когда Василию Степановичу нужно было много сказать, он обычно просто показывал. — Две трещины. Одна — у клуба, на развилке, метров двадцать от котельной. Вторая — возле фермы, на спуске в овраг. Обе — мелкие, газ травит, но не сильно. Запах заметил вчера вечером, когда обход делал. Утром — подтвердилось.
— Насколько срочно?
— Срочно — не «прямо сейчас». Но — сегодня. Если оставить до завтра — либо разойдётся, либо замёрзнет то, что рядом, и будет хуже. Работать нужно днём, пока светло. Вечером уже не видно.
— Сколько нужно людей?
— Двоих хватит. Меня и Иона. Остальные — не лезьте, там работа точная. Я варю, Ион держит. Час на трещину, плюс прогрев. К обеду — первая, к темноте — вторая.
— Отключим подачу газа?
— По одной ветке. На два часа каждая. Я предупредил Нину Степановну — она побежала по деревне объявлять, чтобы плиты не оставляли включёнными, иначе газ кончится внутри, а когда включат — воздух в трубе, не зажжётся, а начнёт травить в квартире.
Рациональность Василия Степановича — отдельный феномен. Человек, окончивший пятилетку сельского училища в пятидесятых, без всяких инженерных курсов понимал газовую безопасность так, как её понимают на курсах в МИСИ. Не по учебнику — по природе. Он чувствовал металл, чувствовал газ, чувствовал сварочный шов. В 2024-м он был бы ценным консультантом у «Газпрома», с зарплатой, от которой в 1984-м у Василия Степановича случился бы обморок.
— Хорошо. Действуйте. Я — туда, к клубу. Помогать не буду, не мешаю — посмотрю.
Василий Степанович
