не хотела разрушить? Потому что ценила другое — не «правду», а — нас?
Я не знал. И, подозреваю, она сама не знала. Иногда женщины делают выбор, не формулируя его. Просто — живут. И в этой неформулируемости — больше мудрости, чем во всех моих управленческих моделях.
Лёг на диван в кабинете. Не раздевался полностью, только снял пиджак и ботинки. Уснул не сразу. Слышал, как Валентина выключила свет в своей комнате. Как по потолку прошла тень от последнего проезжающего УАЗика (Лёха возвращался со склада, поздно). Как скрипнула половица в коридоре — Катя вставала попить воды, потом возвращалась.
Уснул под утро. С ощущением, которое не испытывал давно: не разбитости, а — облегчения. Маленького, частичного. Но облегчения.
Воскресенье. Утро.
Мороз минус двадцать два, яркое солнце, снег скрипит. УАЗик прогрелся (Лёха вчера ночевал в правлении, завёл мне машину, чтобы не мучаться: негласная договорённость: председателю в выходной не лазить под капот). Катя вышла из дома в шубке (пуховая, новая, Валентина шила из кроличьего меха, который достали через Артура), в шапке с ушами, в валенках. Румяная, возбуждённая.
— Пап, а в книжном ещё и календарь на следующий год продают?
— Продают.
— Можно купим?
— Можно.
— А конфеты «Мишка косолапый»?
— И конфеты.
— Ура!
Катя забралась в УАЗик (научилась сама: подпрыгнула, ухватилась, подтянулась, и теперь считала это большим достижением своей взрослости). Валентина села рядом, с сумкой. На заднее сиденье я бросил тулуп, на всякий случай.
Поехали. Зимняя трасса, декабрьское солнце, деревни вдоль дороги, дым из труб. Катя сидела между нами, говорила не останавливаясь: про школу, про Серёжу Попова, который «теперь всё время играет в шахматы и вообще зазнался», про учебник биологии, где она нашла ошибку («пестик — это женская часть цветка, а в нашем учебнике написано 'мужская", я учительнице сказала, и она проверила, и правда ошибка!»).
Я слушал. Улыбался. Отвечал. Не думал про Стрельникова. Не думал про Корытина. Не думал про записку.
Ехал с женой и дочерью в районный книжный. Покупать Тургенева. И конфеты «Мишка косолапый».
Валентина смотрела в окно. Иногда бросала взгляд на меня. Короткий. Проверяющий. «Он здесь? Или опять там?»
Здесь.
Сегодня здесь.
Это начало. Не решение. Но начало.
Остальное работа. Как с хозрасчётом. Как с Ниной. Как со всем, что за пять лет было построено по миллиметру. Семья не исключение. Семью тоже нужно строить. Каждый день. Каждое обещание. Каждый возврат.
В райцентре купили Тургенева. «Ася», «Первая любовь», «Вешние воды» в одном томе, издательство «Детская литература», два рубля девяносто копеек. Катя прижала книгу к груди. Купили конфеты «Мишка косолапый» — коробку, большую, красивую, с медведями в лесу на крышке. Купили календарь на восемьдесят четвёртый год, настенный, с видами Москвы (какая-то ирония судьбы: Москва на календаре, в то время, когда Москва в реальности уже начала становиться для меня точкой притяжения).
Обратно ехали другой дорогой. Валентина попросила заехать к матери Серёжи Попова — она ей должна была передать какие-то школьные документы. Пять минут у дома, чай не пили, вернулись в машину.
Дома обед. Валентина готовила пельмени (домашние, я лепил тоже, потому что пельмени делают вдвоём: тесто раскатывает Валентина, начинку накладывает, а я залепляю края; так же, как двадцать лет назад, когда мы только поженились, и я не знал, как лепить, и Валентина учила). Катя ушла к себе читать Тургенева, немедленно, «Асю», первую повесть.
Вечером Катя пришла на кухню, села напротив меня за столом.
— Пап, Тургенев классный.
— Знаю.
— А можно я тебе свои новые стихи прочитаю? Я в школе написала, на перемене. Про Асю. Ну, не совсем про неё, а как бы… по мотивам. Валентина Андреевна сказала, это называется «навеянное», да?
— Да. «Навеянное» — правильное слово.
— Прочитаю?
— Читай.
Она встала, пошла за своей тетрадкой. Вернулась. Раскрыла. Прокашлялась серьёзно, по-взрослому, как делают настоящие поэты перед чтением.
И прочитала.
Стихотворение было про девочку, которая любит, но не знает, любит ли, и любят ли её, и вообще бывает ли любовь, как в книге, или в книге придумано, а в жизни по-другому. Про сомнение. Про первое. Про то, что «можно читать Тургенева, и всё в душе откликается, но откликается своим, не его».
Я слушал. Тринадцать лет (почти четырнадцать). Стихотворение, которое я бы не написал в её возрасте. И в моём не напишу, потому что способность уже ушла, если когда-то была.
— Кать, — сказал, когда она закончила. — Это очень хорошо.
— Правда?
— Правда.
— Я Валентине Андреевне покажу. Она похвалит. А потом Мишке напишу, отправлю в общежитие. Пусть почитает.
— Отправь.
Она убежала обратно в комнату. С тетрадкой. Довольная.
Валентина смотрела из-за плиты. Улыбнулась. Впервые за три дня улыбнулась. Коротко, уголками губ.
— Паш.
— Да?
— Вот это. Вот это ради чего.
— Знаю, Валь.
Знаю. Не в теории — знаю. Сейчас, вечером, когда за окном мороз, и дочь читает стихи, и жена лепит пельмени, и пахнет тестом и мукой, и Катя через стенку уже читает следующую страницу «Аси», сейчас я знаю. Ради этого. Всё ради этого.
Москва — инструмент. Стрельников — инструмент. Корытин — инструмент. Хозрасчёт — инструмент. Орден — инструмент.
Это цель.
Стихи четырнадцатилетней девочки, которая читает Тургенева и откликается «своим». Мука на пальцах жены. Пельмени. Тёплая кухня.
Ничего больше.
Всё ради этого.
Глава 21
Звонок раздался восьмого января, в среду, в половине двенадцатого утра. Праздники только-только закончились (седьмого — ещё выходной, восьмого — первый рабочий), деревня приходила в себя после новогодних столов и старого Нового года, и правление заполнялось неспешно: Люся принесла чай, Зинаида Фёдоровна раскладывала отчёты за декабрь, я работал с январским планом.
Телефон зазвонил. Междугородний. Три резких длинных гудка подряд — так звонила только междугородняя.
— Дорохов слушает.
— Паша.
Одно слово. И я понял: беда.
Потому что Артур Гургенович Мкртчян за девять лет нашего знакомства звонил мне сотни раз. Весёлым голосом. Хриплым голосом. Шутливым. Усталым. Занятым. Сонным. Любым. Но никогда не таким, как сейчас. Сейчас его голос был пустым. Серым. Как будто из него вынули обычную артуровскую теплоту, южный акцент, улыбку, которая всегда слышалась за словами.
— Артур, что случилось?
— Паша, проблемы. Серьёзные. Не по телефону, но скажу главное: ОБХСС. Копают. Со вчерашнего утра у меня на квартире обыск. Жена в обморок упала, не выдержала. Увезли в больницу,
