этого не рассказывал об этом, — в тонком голосе слышится легкое осуждение.
— Наверное, потому, что хвалиться здесь особо нечем. Мой отец всегда был для меня примером, а вот мать и мотивы многих ее поступков вызывали весьма закономерные вопросы…
— Родителей ведь не выбирают, Адам. Это, конечно, клише, но очень правдивое. И, кстати… почему ты в Сочи не рассказал мне про папу? Я бы все равно обо всем узнала.
— Честно? Не хотел, чтобы ты переживала.
— А там есть из-за чего переживать? Скажи объективно. Только правду.
Я беру паузу, чтобы сформулировать какой-то сносный ответ по шкале правдивости и степени своего нежелания причинить ей боль.
Шувалова-Бельского обвинили в воровстве и с позором выперли из «Фонда Кино». Дальше все посыпалось. Его руководство в театре теперь под вопросом, второй части «Старинной саги» отказали в прокате. По слухам, даже быстро состряпали дело о махинациях. Не знаю уж, кому Антон Павлович перешел дорогу, но этот человек или его друзья явно очень влиятельные.
— Думаю, что бы ни случилось, Катя, твой отец справится. У него для этого достаточно и сил, и нужных знакомств. Да, репутационный риск огромный. И для него, и для всей семьи. Но уверен, все будет хорошо.
Катя расстроена и этого не скрывает.
— Я вообще не понимаю, что происходит. Такое ощущение, что нас кто-то сглазил. У папы — серьезные проблемы, на маме это тоже отражается, и Генри… — Катя как-то неловко замолкает.
— А что Генри? Как-то выкарабкается из своих долгов. Я, кстати, предлагал ему работу, он через твоего друга Сташевского отказался.
— Ты предлагал работу Генри? И он отказался? — теперь Катерина возмущается.
— Да.
На том конце снова тишина.
— Адам, я должна тебе кое в чем признаться. Несколько раз я просила, чтобы Генри все рассказал сам, но у него не хватает сил. До последнего момента я тоже думала, что слабая, но теперь быть такой не хочу. Больше не хочу.
— Что случилось?
— Помнишь, ту ночь. Когда произошла авария?
— Хотелось бы забыть, но, конечно, я все помню.
— Машина… Та, которая нас подрезала перед тем, как все случилось. Водителя ведь не нашли?
— Нет.
— Это был Генри. Он сам мне признался, — в ее голосе слышатся слезы. — Прости.
Я вспоминаю слепящий свет, ударивший по зеркалам, затем обгоняющий нас автомобиль. Чувство невесомости и неизбежности. Треск стекла, скрип шин, запах крови, испуганные дети в обшарпанной квартире.
То, что так сильно повлияло на меня и жизнь моей семьи.
Говорят, сложности закаляют. Мы с Катей — легированная сталь.
— Но… как? — спрашиваю больше для того, чтобы прийти в чувство.
— Он был нетрезв, Адам. Сначала хотел рассказать, потом, когда узнал, что погиб человек, и началось расследование, испугался. Я думаю, что Генри надеялся выйти сухим из воды.
— Да уж, — прикрываю глаза и смотрю в стену.
Одномоментная, мужская злость резко сменяется облегчением, от которого предательски дрожит в груди.
Не виновен.
Не виновен.
Теперь не только в решении суда, но и для себя.
— Адам…
— Сейчас, — смотрю на приближающегося мужчину преклонного возраста. В его руках кейс с инструментами. — Кажется, пришла подмога. Добрый день, — поднимаюсь.
— Добрый, добрый. Опять этот лифт. Я его уже как свои пять пальцев знаю. Когда же поменяют? — поставив ящик, тянется к карману и надевает очки.
Всего семь минут у него уходит на то, чтобы справиться с дверным механизмом. Семь долгих минут, за которые я успеваю испытать весь спектр чувств.
— Забирайте свою барышню.
— Спасибо, — опустив телефон в карман брюк, ловко вытягиваю пленницу и забираю у нее из рук маленькую женскую сумку.
Мой гнев окончательно тает, когда Катя смотрит на меня то ли стыдливо, то ли виновато, всхлипывает и на эмоциях опускает голову на мою грудь.
Я мертвой хваткой обнимаю узкие плечи.
Чуть сильнее и резче, чем следовало бы.
Глажу мягкие волосы и, прикрывая глаза, прижимаю Катю к себе в гостиничном коридоре. Сначала кажется, что мы здесь уже одни, но лифтер перед уходом решает по-стариковски поворчать:
— Обнимаются, будто на несколько лет расставались!.. Еще бы целоваться начали.
— Спасибо! — благодарно ему отвечаю и, обхватив заплаканное лицо, с нетерпением склоняюсь к приоткрытым, розовым губам.
Глава 51. Катерина
Обхватив ладонями твердые запястья Адама, робко отвечаю на затяжной поцелуй. Он получается одновременно нежным и нетерпеливым, будто наши общие воспоминания кто-то включил на «репит», и мы оба ими наслаждаемся, воскрешая в памяти все больше и больше.
Играясь в прошлое, которое уже не вернуть.
— Адам… Адам… не стоит, — шепчу я сдавленно.
Он отклоняется и… улыбается.
Мужские руки удерживают мое лицо так бережно и мягко, будто оно хрустальное. Большие пальцы утирают слезы, а в моей душе клокочет что-то болезненное. Ощущение неизбежности и невозможности происходящего.
Зачем он это делает?
Зачем целует меня сейчас?
Мы все равно не сможем быть вместе.
Ведь миллионы людей обсасывали нашу личную жизнь. Сначала рассказами, как меня бросил муж и ушел к женщине с чужими детьми, которые сменились слухами, что я нагло разрушаю их семью.
Я бежала от этих наговоров в новые отношения.
Выбрала Армана.
Как взрослого мужчину с идеальной, незапятнанной репутацией, и что из этого вышло?..
Я столько всего наворотила, столько ошибок совершила, так долго жила за стеклом, боясь осознать свои реальные чувства, что вот уже несколько дней и правда чувствую себя самой настоящей обманщицей.
Я плохая, все хорошие.
Какое всем делом до моих чувств, если людям все равно будет что обсудить за ужином, не стесняясь в выражениях?..
«Из хорошей, послушной девочки Кати Шуваловой-Бельской выросло непонятно что» — это, пожалуй, самое безобидное, что я прочитала о себе в последние дни. Хейтеры, а может быть специально накрученные боты вспоминают моих великих предков, насмехаются, проезжаются по моей внешности.
— Адам, прости, — шепчу, качая головой. — Я не могу.
— Почему?
Потому что недостойная.
Потому что запуталась.
Потому что это все усложнит.
— Надеюсь, ты не злишься на меня за то, что я тебе все рассказала? — мой голос дрожит, пальцы разжимаются, отпуская мужские запястья.
Адам тоже меня отпускает.
Я сглатываю ком в горле, вместе с неловкостью и сожалением, и делаю шаг назад.
— За что мне на тебя злиться, Катя? А с Генри
