тебе замену. А Миша при всем своем взрывном характере слишком зависим от жены и испытывает сильные чувства к дочери. Он сделал свой выбор. Я — свой. Вот и все.
— Я не обижаюсь на него. Мы никогда не были излишне близки. С Настей по-настоящему подружились уже после моего возвращения из Бреста. Но мне всегда казалось, если бы Ева не забеременела, они бы с Мишей не поженились.
— Возможно, так оно и есть, — Адам с неохотой, но соглашается. — Я с уважением отношусь к твоему брату, как к партнеру и… приятелю. В жизни могут происходить разные ситуации, Катя. В дружбе и любви мы все время будто под микроскопом: каждая ворсинка, каждая шероховатость на виду. В чем-то не совпадаем. Это нормально. Важно помнить: если я перестал быть для кого-то другом, совершенно не означает, что мы непременно должны стать врагами. Думаю, у меня получилось донести свои мысли правильно, поэтому Михаил меня услышал и «ФильмМедиа» осталась прежней.
— Хорошо, что у тебя это получилось.
— Кроме того, я ведь не слепой. Прекрасно видел все неловкие ужимки и шпильки в твою сторону от Евангелины. Ее попытки обсудить тебя с «Ириной». Если о человеке, которого я люблю и уважаю, начинают говорить плохо, — я выхожу из-за стола, чего бы это мне ни стоило. Это жизненное правило очень помогает относиться с уважением и к себе тоже.
— Тебя сильно задело, что я не вышла тогда из-за стола? После того как вы поругались с отцом, и ты уехал из Шувалово?
Мне было вполне достаточно паузы длиною в несколько секунд, которую выдержал Адам, прежде чем ответить, чтобы понять, каким ударом тогда стало для него мое предательство, и пообещать себе впредь жить согласно правилу Варшавского:никогда и никому не позволять говорить плохо о тех, кого я искренне люблю.
— Ты все сделала правильно, Катерина! — Адам успокоил по-мужски — приподняв пальцами мой подбородок и крепко поцеловав в губы. — Выбирать всегда сложно! Ты со всем справилась.
Лежа в обнимку, мы долго молчали.
Я все пыталась вспомнить в каком мы городе сейчас. Новосибирск, Красноярск, Казань, Волгоград? Хотя, это было абсолютно неважным.
Зато, уже сонная, вспомнила про другое:
— Ты поэтому отказался снимать сериал и разорвал контракт с Арманом, Адам? Из-за меня?
— Уже и об этом знаешь, Катя? — Адам недовольно посмотрел. — Когда только успеваешь? Двадцать четыре на семь вместе.
Я засмеялась и наконец-то расслабилась, отдавая все силы сну.
— Мы же не в вакууме, — последнее, что сказала. — Мне Сташевский написал.
***
Очередная презентация кинофильма «Любовь в пуантах» проходит в Санкт-Петербурге. Зал оказывается полон. Адам произносит свою стандартную речь, я с легкостью повторяю свою, уже порядком заученную и поднадоевшую.
А потом мы, взявшись за руки, смотрим наш фильм и мельком переглядываемся. Улыбаемся с пониманием дела. Страшно представить, сколько раз видел это кино Адам, учитывая работу в монтажной, и предпросмотры.
Как бы оно ни было, зрителям нравится.
С каждым днем мы ставим все новые рекорды по российским сборам, скептики давно признали успех экранизации истории Анны Шуваловой, а сценаристы начали работу над второй частью.
Это значит нам снова предстоит совместная работа. Скорее всего, уже этой зимой.
Я буду сниматься у Адама. Буду его музой. Его любимой женщиной. От этих мыслей мурашки собираются под кожей, а сердце нетерпеливо подпрыгивает. Я сжимаю руку Адама, а он инстинктивно обхватывает мою шею и целует в висок. Мы больше ни от кого не скрываемся и ни от кого не зависим. Оба.
После премьеры несемся в Пулково, куда прилетает наша дочь. Лия, увидев нас вдвоем, визжит от радости и бросается к Адаму на шею. Отпустив няню, весь день проводим только втроем. Даже вчетвером — ведь с нами летний, солнечный Питер.
Сначала прогулка на катере по каналам и обед с видом на Казанский собор. Потом много-много разговоров, искреннего смеха нашей дочери и наших с Адамом наполненных смыслом взглядов.
Не верится, что у нас получилось.
И душевный трепет не отпускает.
Вечером, когда Адам уходит в душ, я пытаюсь уложить Лию спать. С любовью, какой на ребенка может смотреть только мама, разглаживаю пушистые волосы и периодически наклоняюсь, чтобы их поцеловать. Соскучилась.
— Мамочка, — шепчет Лия, прислушиваясь к звукам льющейся воды в ванной. Глазки хитро блестят. — А мы будем жить у папы? Правда?
— Хм… Я… не знаю.
Наверное, это само собой разумеется, но в моменте не нахожу, что ответить.
— Будем. Так папа сказал, — Лия шепчет, словно по секрету.
— Когда успел? — удивляюсь.
— Только что. Когда ты была в душе. Так… будем? — еще раз настороженно спрашивает.
— Будем, — я укладываюсь рядом, соединяя наши головы.
Счастье где-то в горле замирает. Больше не ждет подвоха или зла. Счастье во мне. Внутри. Правда, оно грозится выйти со слезами.
— Это хорошо, мамочка, — Лия хватает мою руку и начинает теребить пальцы. — Значит, я буду как все… Я так рада, что я буду как все.
— Что значит «как все»?
— Как все ребятки в моем садике, мамочка. Буду жить с тобой и папой. А не отдельно, как было раньше.
Я приподнимаюсь и смотрю на свою пятилетнюю дочь. В ее задумчивом выражении лица кроется что-то болезненное. То, что она никогда не показывала. Ни мне, ни, думаю, Адаму. Лия не выспрашивала, не закатывала истерики, не была нетактичной, что свойственно многим детям. Она не задавала вопросов и не была обузой. Слишком удобный ребенок. Во всем, чего не коснись.
Мой маленький и стойкий солдатик — Лия Варшавская!
— Ты мне этого никогда не рассказывала, милая! — дрожащим голосом говорю и прижимаю к себе свою девочку. Как же она это все переживала?
— То, что обычно мамочки живут с папочками? — дочка ласково гладит мое лицо и смотрит доверчиво, а затем тоже приподнимается и договаривает шепотом: — Я просто не хотела тебе это рассказывать…
— П-почему? — запинаюсь.
— Чтобы ты не расстраивалась, ведь у нас не так.
Я опускаю лицо и качаю головой.
Больше не сдерживаю слез.
Не могу сдержаться.
Вода в ванной комнате стихает. В тишине мои всхлипы еще больше слышны.
— Спасибо тебе, Лия… И прости меня, — еще раз обнимаю.
— Мамочка, ты плачешь?
— Да.
— Почему?
— От счастья.
— Разве
