ее жизни не было. Когда в душе много сопротивления и злости, сердце закрывается от любви.
— Даже представить не могу, зачем Адаму тебя шантажировать? — двигаю полупустой стакан. — У него сейчас не лучшие времена…
— Вот видишь! — Аня тут же цепляется.
Думаю, ее нелюбовь к Варшавскому — больше от зависти.
Здесь нужен хороший психотерапевт и желание. Без желания и психология, и медицина бессильны.
Сердито зыркаю на сестру и договариваю для брата:
— Не лучшие времена… потому что Адам построил дом для нас. Большой, современный дом. А еще он раздал долги за фильм… Прокат был успешным, поэтому все компенсируется, только не сразу. В любом случае, суммы, которые ты называл — небольшие. Это просто смешно…
— Он может мне мстить, — Генри хмурится. — Я виновник аварии.
— Адам не знал, что там, в ту ночь был именно ты. Я видела его реакцию, когда он впервые услышал правду от меня.
— Тогда мстить за свою мать! — напоминает Аня.
— Это тоже нелогично… — продолжаю диалог с братом, игнорируя ее. — Во-первых, зачем мстить за человека, который был виноват в смерти другого. Скорее уж, мы или Миша с Настей должны мстить Варшавским. Во-вторых, Адам никогда не был близок с Ольгой. И вообще — не любит говорить о матери. Как-то он сказал, что не любит склочных, драматизирующих женщин. Думаю, это тоже связано с ней.
Я вдруг задумываюсь о том, как же мы друг друга дополняем, при этом абсолютно не раздражая. Прибалтийская холодность Варшавского будто бы не выкручена на максимум создателем. Сопереживание, чувственность и забота о ближнем ему не чужды. А моя русская импульсивность скрашена воспитанием и чувством меры.
Это же идеально!
Два абсолютно разных менталитета сошлись в своей стереотипной непохожести.
Аня снова недовольна.
— Нужно выяснить, кто за этим стоит. Рада, что у тебя все хорошо, Катя, но мы все страдаем. Мама, папа, Генри, я… Не понимаю, почему тебе все равно?
— И что ты предлагаешь? Обвинить во всем Адама?
— Я предлагаю, выяснить кто именно шантажирует Генри.
— Давайте выясним, — брат поддерживает и смотрит на меня умоляюще. — У меня жизнь под откос. В проекты не берут. Думал, что со временем забудется, но отец подкинул новых проблем. Теперь фамилия Шуваловы-Бельские все больше связана с махинациями и отдает чем-то неприятным.
— Думаю, ты преувеличиваешь.
— У меня есть знакомый из системы МВД. Он обещал помочь, — говорит Аня.
— А от меня что требуется?
— Раз уж ты так веришь Варшавскому, — говорит она сухо, теребя рукав толстовки. — Хотя бы не мешай… И ничего из того, что сейчас услышала, не рассказывай.
— Постараюсь, но я сделаю это из своих целей. Не хочу, чтобы Адам слышал весь этот бред. — бросаю взгляд на Генри и беру телефон, чтобы вызвать такси. — Я поеду…
— Я провожу, сестренка… Пойду переоденусь.
Дождавшись, когда мы останемся одни, Аня снова кусает щеки изнутри и смотрит на меня расфокусировано.
Я отворачиваюсь, потому что чувствую несправедливость.
Еще с утра было одно счастье.
Счастье меня наполняло, а сейчас будто чернота повылазила. Некрасивая и больная. Мне всегда было плохо, но я изо дня в день терпела напрасные тычки и обзывательства. Пыталась понять, как-то оправдать сестру, умерить свою гордыню. Зачем же? Какой в этом толк? Свою дочь я научу не терпеть, никого не оправдывать и ничего не ждать, ведь только передавая из уст в уста свои ошибки, мы можем уберечь наших детей от таких же.
— Не держи на меня зла, Катя… — в тишине произносит Аня.
Я киваю.
— Стараюсь. Видит Бог, я каждый день стараюсь ни на кого не держать зла, но знаешь… это сложно… любить людей, которые причиняют тебе страдания…
— Я тебя понимаю, — усмехается.
— Отчего же? Кажется, я ничего тебе не делала…
— Это и страшно, — она украдкой стирает набежавшие слезы. Всхлипывает через силу. — Страшно ненавидеть человека, который ни в чем не виноват. Умом все понимаешь, а сделать с собой ничего не можешь. Злость все внутри хуже болезни заражает. Так вышло: как сестру — я тебя очень люблю и восхищаюсь. Как любимую дочь папы — ненавижу.
— Мне очень жаль, — качаю головой, сама ощущая подступающие слезы.
— Мне тоже…
Мой телефон вибрирует на столе.
Такси уже во дворе.
Пора.
— Пойдем? — заглядывает Генри.
— Пока, Аня.
— Пока, — отворачивается.
Сил на то, чтобы посетить запланированную встречу, не остается, поэтому я сразу же называю свой адрес и по набитой машинами и людьми Москве еду к Лие. Отпускаю Ангелину и отвлекаюсь домашними делами.
Мысли периодически посещают разные, к вечеру успеваю себя накрутить, но все встает на свои места, когда в квартиру заходит Адам.
— Папа! — слышу топот босых ног. — Ты снова у нас останешься?
— Привет, Лия! А можно? — слышу уставший голос и как закрывается замок на двери.
Наш мир снова сужается до круга, все плохое остается за его пределами. О семейном разговоре больше не вспоминаю.
— Конечно, можно, папочка! Ты можешь спать со мной, если захочешь! У меня большая кровать. А мама будет читать нам сказку! Про короля…
— Вряд ли я усну, если твоя мама будет читать мне сказку…
От этих слов я вспыхиваю как тонкая спичка, чувствуя, как щеки загораются краской, а наша дочь заливисто хохочет и сообщает:
— Странный ты, папа! Я лично всегда от этого засыпаю…
Едва сдерживаю улыбку и достаю утку из духовки.
Хорошо, что Инга Матвеевна учила меня всем женским премудростям. Я довольно быстро перестроилась на жизнь вне стен поместья в Бресте и сейчас не чувствую никакого дискомфорта.
Мы ужинаем тихо и по-семейному, затем Лия принимает ванну и, лежа между родителями, слушает свою сказку.
Затихает.
— Действительно, уснула, — Адам накрывает ладонью узкое плечико и смотрит на меня. — У тебя все хорошо? — перемещает руку на мое лицо. Ласкает. — Ты не рассказала, как прошла ваша встреча…
— Нормально прошла, — равнодушно пожимаю плечами.
Выключаю ночник.
Комната заполняется уютным полумраком.
— Моя сестра меня ненавидит…
— Ты в этом точно не виновата, Катя.
— Спасибо. Сложно понять, почему люди, выросшие в одинаковых условиях, настолько разные…
— Это действительно так. Возьми наш киноцех. Режиссеров, актеров, сценаристов ежегодно из театральных вузов
