минорное, но это неудивительно, учитывая, что Аня успела рассказать мне по телефону.
— Всем привет, — приветливо улыбаюсь и чувствую внутри небывалое спокойствие.
Наконец-то в моей душе — полная свобода. Я никому здесь не обязана ни своей карьерой, ни своим финансовым положением. Дать мне роль в большом фильме было отличной идеей Адама. С помощью нее я полностью сепарировалась, а деньги придали мне уверенности в себе.
Сейчас я начала усиленно сотрудничать с новым пиар-директором и больше не соглашаюсь на проходную работу в некачественных проектах, а значит, буду развиваться и дальше.
— Катюша, — направляется ко мне мама. — Дорогая моя! Как давно я тебя не видела! Какая ты красивая! Только немного уставшая.
— Нет. Я не устала, мам. — размещаю вещи на стуле, приветливо улыбаюсь Насте и Артему, киваю сестре и прямым взглядом смотрю на брата. — А где Миша и… Ева? — спрашиваю у него.
Он пожимает плечами и задумчиво отпивает кофе.
Нервничает заметно.
— Евангелину задержали на двое суток. Он поехал ее спасать. Скорее всего, вносит залог.
— Зачем она это сделала? Зачем шантажировала тебя?
Молчит.
— Генри? — хмурюсь.
— Скажи им уже, — Аня недовольно морщится и поднимает взгляд на меня. — У Евы, оказывается, не было никакого видео. Она с помощью знакомого монтажера слепила ролик с похожим автомобилем, как у Генри, а он так боялся, что все вскроется и даже не проверил.
— Никогда не поверю, что ей нужны были деньги… — рассуждаю.
— Она просто мне мстила, — со стуком ставит чашку. — Потому что Бэлла — моя.
— Господи, — прикрывает рот мама.
Мы с Настей снова переглядываемся.
— Мы встречались с Ребровой почти шесть лет назад. Ничего серьезного я не планировал, а она, оказывается, мечтала выйти за меня замуж. Ей всегда нравилась наша семья. Ева была начинающей актрисой, и я для нее был кем-то… вроде звезды. Когда она пришла с новостью о беременности, я оплатил все расходы… ну… вы понимаете, — вздыхает. — А она спустя три месяца приперлась сюда, в Шувалово, уже с Мишей. Что я должен был делать?
— Как минимум открыть брату глаза! — говорит мама взволнованно.
— Ева бы все равно с нас не слезла. Она хотела быть частью этого дома. Шуваловой-Бельской. Или… хотя бы Александровой.
— Поверить не могу, что Бэлла — не Мишина дочь, — теперь беременная Настя волнуется, а Артем пытается ее успокоить.
— Что еще мы узнаем о тебе, Генри? Что ты внебрачный сын Инги Матвеевны? Скажи? — ругается Аня.
— Уж лучше бы так, — мама разочарованно качает головой. — Зачем ты предал собственного брата?
— У меня не было выбора! Жениться на Ребровой я не хотел. Она бы все равно вышла за кого-то из нас. Миша хотя бы этого хотел. Сам! Я — нет.
— Он все это время воспитывал чужого ребенка, Генри, — тихо произношу. — Как ты мог?
Ну, почему он такой инфантильный?
Два метра ребячества, ей-богу.
— Да почему чужого-то, Катенок? — он называет меня Жориным прозвищем и… улыбается своей располагающей улыбкой. — Мы братья. У нас одна мама, а отцы — какие-никакие, но братья. Даже тест на отцовство не дал бы Мише стопроцентную уверенность, что отец — не он.
Мое лицо тут же обдает сквозняком.
— Урод! — с воплем заходит Александров из летнего сада. — Я тебя убью.
— Миша! — вскрикиваю, вовремя отлетая в сторону, потому что в следующий момент он врезается в Генри и сносит его голову кулаком.
Прикрываю глаза, чтобы не видеть кровавых последствий столкновения.
Всегда сдержанная мама одновременно пытается их разнять и не попасть под очередную атаку.
— Мальчики! Прекратите! Дом полон журналистов. Что скажут о нас люди? Нам сейчас нельзя мелькать на страницах газет. Мы должны быть одной семьей! — дергает старшего сына за локоть, но вовремя одумывается и делает шаг назад.
Генри выше, сильнее и объективно должен бы выиграть, но в жизни зачастую побеждают обстоятельства: во-первых, чувство вины — яд, замедляющий естественные реакции, во-вторых, Миша нападает слишком неожиданно.
Зафиксировав шею противника ладонями, он разъяренно хрипит:
— Я тебя убью! Ты мне больше не брат.
— Миша… Пожалуйста, дорогой… — зовет его плачущая Настя. — Достаточно. Прекрати.
В последний момент — отпускает.
Смотрит зло и сплевывает на пол.
— Пожалуйста, — Настя всхлипывает. — Миша.
— Не реви, — говорит ей брат-близнец и бросает на всех такие же разъяренные взгляды.
Будто мы могли что-то предположить или даже знать…
Генри с трудом, но откашливается. Его тут же отпаивает чаем мама.
Александрова же уводят в другое крыло Григоровичи.
Я чувствую огромную потребность поскорее отсюда уйти. От лицемерия и многолетней лжи, ценой которого является маленький ребенок. А еще возникает острое желание снова спрятаться в нашем уютном мирке. И никого-никого, никогда туда не впускать.
— Я поеду…
Прихватив свои вещи, иду мимо телевизионщиков, никого вокруг не замечая. Пересекаю забитый людьми холл, открываю дубовую дверь, медленно спускаюсь с лестничного пролета перед домом и иду по вымощенной камнями дорожке.
— Катя!
Оборачиваюсь.
— Я тебя провожу, — нагоняет меня Аня.
— Проводи, — говорю я, заправляя волосы за ухо, и надеваю пиджак.
За время моего нахождения в доме стало прохладно и пасмурно.
Сестра идет справа. Сначала молчит, потом заводит ту же песню:
— Пожалуйста, не говори ничего Адаму, Катя. Я хочу проверить еще одно свое предположение…
— Еще одно? — усмехаюсь.
— Ты находишь это забавным? — сердится она. И приглаживает собранные в хвост темные волосы. — Отцу грозит реальный срок за махинации с деньгами Фонда, мама тоже под колпаком у налоговой. И кому это нужно? Вот серьезно? Твои предположения.
— Откуда я знаю?
— Постой! — останавливает меня. — Подумай логически, Катя. Проблемы у отца начались, когда Адам подружился с Остапчуком. Папу из руководства Фонда вычеркнули, а Варшавского теперь спонсируют по полной.
— Потому что он выпустил успешный фильм, Аня, — забрасываю сумочку на плечо, и смотрю на нее прямо. — У папы такого успеха давно не было -- не хочу его обидеть, но это так. И… Хватит видеть зло там, где его нет и быть не может.
— Ладно, — ворчит сестра и прищуривается. — Не хотела тебе говорить… но для тебя у меня тоже есть эксклюзив.
