опекой согласован, проблем быть не должно. Охрану тоже обеспечу.
В глаза бьет яркий верхний свет.
— А Адам Лазаревич? — резко поднимается первый зам. Кажется, Борис Владимирович. — Вам уже сообщили?
— Что сообщили? — озираюсь.
В кадете, который сидит на стуле у окна, не сразу, но узнаю Илью. По затылку, потому что голова его опущена. Плечи при этом прямые. Выправка идеальная, армейская.
— Что-то случилось? — поспешно закрываю дверь за собой и прохожу внутрь.
Борис Владимирович заметно нервничает. Выправляет китель и смотрит на Илью сердито.
— Мелкий пострел ваш. Сбежал… — переводит взгляд на меня.
— Что значит «сбежал»? — чувствую неприятное волнение в груди. — Как он мог отсюда сбежать?
— А вот так! Самовольно покинул учебное заведение со своим товарищем. Это грубое нарушение дисциплины. Сидим вот, со старшим разбираемся. Оба у меня под отчисление пойдут…
Илья резко поднимает лицо, и я впервые вижу на нем столь сильные эмоции: искреннее возмущение, непомерная обида и… страх. Да пожалуй, это из-за страха уголки глаз подростка предательски блестят.
В голове проносится целая вереница воспоминаний. Я ведь видел братьев в разные моменты жизни. Впервые — в ночь, когда погиб их отец. Они тогда были совсем маленькими, сопли по лицу оба размазывали. Потом вспоминаю день, когда умерла Ирина. Колька плакал. Делал это так, что у меня, у чужого взрослого человека жилы выкручивало, а старший молчал. Смотрел в одну точку и молчал.
Тем удивительнее эмоции Ильи сейчас.
— Какое отчисление? При чем здесь вообще я? — кричит он.
— Ты мне голос не повышай! — краснеет разъяренный зам. — Братец твой наверняка тебе рассказывал, что сбежать собирался.
Илья растерянно смотрит на меня и активно жестикулирует:
— Скажите ему, что я здесь ни при чем! Пожалуйста, скажите ему.
— Илья, успокойся. Мы во всем разберемся. — быстро ему киваю. — Что случилось с Колей? Когда вы заметили, что он пропал?
— После обеда. Обычно они возвращаются в корпус и собираются взводом для построения.
— В полицию уже сообщили? — спрашиваю, пока веду ищу телефон во внутреннем кармане пиджака.
— Да какая полиция? Они, может быть, до магазина сбе́гают и обратно вернутся…
— Вы вообще в своем уме? — не сдерживаясь, спрашиваю грубо. — Быстро сообщайте как положено в таких случаях. И в опеку позвоните…
Сам в контактах нахожу номер отца Харламова и, дозвонившись, обрисовываю сложившуюся ситуацию.
Последователи «Чужих детей» хорошо затаились: около трех месяцев никак о себе не напоминали, внимания к поиску Ивановых не проявляли, — мы все наконец-то выдохнули. А тут опять? Не хочется думать, что оттуда ноги растут, но исключить такой вариант не могу.
От этого только тревожнее становится.
Пытаюсь дозвониться до Кати, чтобы уточнить, не связывался ли Коля с ней, но в ответ слышу сообщение оператора: «Абонент находится не в сети. Перезвоните позднее».
В течение получаса в училище приезжает наряд полиции, а я отпрашиваю Илью, и мы едем по всем знакомым адресам: в квартиру, где они жили с Ириной, и в дом, где поселили детей во время проведения спецоперации.
— Коля тебе ничего не рассказывал? Может быть, он куда-то собирался? — допытываюсь на обратном пути.
— Не рассказывал, — отвечает мне с пассажирского сидения.
Уже не так агрессивно, как делает это обычно, но и без особой теплоты.
— А одноклассники, с которыми у Коли был конфликт? Может, дело в них?
— Не думаю. Они его постоянно задирают. С самого первого дня… Нехватосом называют.
— Как? — бросаю на него короткий недоуменный взгляд.
Илья смущается. Так много мы еще не разговаривали.
— Нехватос… — пожимает плечами и отворачивается к окну. Золотые пуговицы на его кителе сверкают, как и звезда на фуражке.
— И что это означает?
— Так у нас называют вечно голодных, которым столовской еды не хватает… — замолкает.
У меня в голове не укладывается. Двадцать первый век ведь… Какие еще нехватосы?
— Разве такое бывает?
Илья смотрит на меня, как на наивного ребенка.
— Вообще, обычно все наедаются… Порции так рассчитаны. Можно, конечно, попросить у работниц столовой… но Нехватосом быть стремно. И просить не по-пацански. Над Колькой смеются, постоянно задирают.
— Ничего не понимаю… — на секунду чувствую себя обескураженным и останавливаюсь на перекрестке.
Постукиваю по рулю пальцами. Отец я — не сказать чтобы опытный. С пацанами дел никогда не имел. Лия питается, как и Катя, — в день по зернышку. Как птички. О такой проблеме даже не думал никогда.
— Почему вы мне не рассказали? — срываюсь, как только светофор загорается зеленым. — Илья!
— А чем вы поможете? — рассуждает он. — Еду чужую проносить нельзя. Добавки обычно тоже не положены. Старшаки говорят так бывает, надо перетерпеть, а Колька терпеть не умеет. Он слабак. Самоорганизации и дисциплины у него ноль, мысли только о футболе.
— Ты не прав, Илья.
— Ну конечно, — усмехается.
Я, стараясь быть помягче, объясняю:
— Еда — наша базовая, физиологическая потребность. Например, хочет человек почитать книгу. Если это его желание останется неудовлетворенным, то не убудет. С едой так не получится. Голод — всегда останется первичным. Что это — особенность организма или болезнь — другой разговор, но это все равно как смеяться над разрезом глаз…
— Над этим тоже смеются. Есть у нас один… Знаете, как над ним издеваются? Не бьют, конечно. Дедовщина в учаге есть, но не такая, как в той же армии, — со знанием дела говорит.
— И тебе все это нравится?
— Да. Я потом в воздушно-десантное училище поеду. В Рязань. Летчиком хочу быть. Военным.
— Это похвально, Илья. Но Колька… Ты ведь постарше будешь! Почему не мог заступиться за брата?
— Сам он должен был разобраться… Так, у нас не положено, чтобы кто-то…
— Это несерьезный разговор, Илья.
Он вдруг разворачивается, и я снова вижу слезы обиды на глазах.
— А потом вы бы узнали и нас забрали, — нервничает. — Перевели бы куда-нибудь… на гражданку. А мне в учаге нравится… Я в конкурсе стрелков скоро буду участвовать. А теперь из-за Кольки непонятно, что с нами будет.
— Мы бы это обсудили, Илья. И успокойся. Поучаствуешь ты в своем конкурсе. А сейчас, где мы будем твоего голодного брата искать? — опять останавливаюсь возле корпуса.
— Вы ведь нам денег дали…
