на него, как на божество.
«Только не это», — устало подумал он.
Сян осеклась.
Взгляд упал на Викторию.
Улыбка погасла, как гаснет свет, когда задувают свечу. Виктория стояла в двух шагах — не касаясь, не глядя на Ляна, ничем не выдавая себя. И все же Сян что-то почувствовала своим женским чутьем.
Виктория не понимала слов. Зато поняла все остальное — краем глаза Лян увидел, как она слегка вздернула подбородок.
Он вдруг ощутил себя стоящим меж двух огней.
Надзирательница потянула Сян за плечо.
— Нельзя с мужчинами разговаривать! Марш в барак!
Сян не сопротивлялась — только бросила взгляд на Ляна — быстрый, отчаянный. Потом — на Викторию. Этот взгляд был другим. Холодным. Режущим.Почему она?
Дверь захлопнулась.
Старшая надзирательница кашлянула, мол, побыстрее.
Лян наклонился к Виктории — близко, но не касаясь, — и вполголоса по-английски сказал:
— Держись скромно. Не привлекай к себе внимания. Наблюдай и молчи. Робертс должен помочь, но не доверяй ему до конца.
Виктория слушала, не перебивая. Она старалась выглядеть спокойной, но пальцы сжимали узелок так крепко, что побелели костяшки.
В горле встал ком. Лян сглотнул — не помогло.
— Я приду, — сказал он. — Не знаю когда. Но приду.
Надзирательница кашлянула снова — нетерпеливее, громче.
Виктория смотрела на него. Глаза блестели, но она не плакала — держалась изо всех сил.
— Я буду ждать, — прошептала она.
Надзирательница взяла ее за плечо — не грубо, но властно. Повела к воротам. Виктория шла, медленно, ноги заплетались.
На пороге барака обернулась последний раз.
Что-то в груди сжалось так, что Лян на мгновение перестал дышать.
Ворота закрылись.
Глава 29. По ту сторону ворот
Глава 29. По ту сторону ворот
Засов опустился в скобы с тяжелым лязгом. Эхо прокатилось по двору и замерло у дальней стены.
Виктория стояла, не двигаясь. За воротами остался Юньфэй. Его голос, тепло его рук. Его «Я приду», повисшее в воздухе, как дым.
Она обвела взглядом двор. Серое небо, серые стены, бараки, похожие на гробы.
Женщины в одинаковых серых платьях стирали, переговаривались, развешивали белье. И бросали любопытные взгляды.
Надзирательница мотнула головой, приказывая следовать за собой. Виктория пошла, прижимая узелок к груди, словно ребенка. Это было все, что у нее осталось.
Шепот шелестел по двору как ветер в сухой листве. Виктория не понимала слов, лишь интонацию. Удивление, смешанное с жадным интересом. И что-то, похожее на насмешку.
В бараке пахло телами, гнилыми досками, чем-то кисловатым. Вдоль стен тянулись нары, покрытые истертыми циновками. Женщины сидели и лежали — кто штопал одежду, кто расчесывался, кто просто смотрел в пустоту. Когда Виктория вошла, разговоры притихли, и на нее уставились десятки глаз.
Надзирательница ткнула пальцем в угол. Виктория опустилась на край нар, положила рядом узелок.
И тут же почувствовала взгляд.
В соседнем ряду сидела девушка. Та самая, что бежала к Ляну через двор. Кажется, он назвал ее Сян. Тогда ее глаза сияли надеждой. Сейчас в них застыл лед.
Виктория выдержала взгляд. Секунду. Две. Потом отвернулась первой. Исходящая от девушки волна неприкрытой злобы давила как кулак на грудь.
Кто она ему?
Подруга? Возлюбленная? Невеста?
Нет. Он бы сказал…
Или не сказал бы?
Сян не отводила глаз. Ее взгляд был неприятным, липким как паутина. Виктория старалась не смотреть на нее, делала вид, что устраивается: разглаживала жесткую циновку, проверяла узелок. Пальцы дрожали.
«Я ведь никогда не спрашивала, свободен ли он», — холодное осознание ударило под дых.
Она знала про его родителей, про сестру. Но про это — нет. Не подумала спросить. Или не решилась.
Разговоры возобновились. Виктория не понимала ни слова, но кожей чувствовала: говорят о ней. Косые взгляды, кивки в ее сторону, смешки — язык мог быть чужим, но это читалось без перевода.
К ней подошла старуха с лицом, похожим на печеное яблоко. Уставилась, плямкая беззубым ртом. Потом протянула руку — костлявую, сухую — и коснулась ее волос.
Виктория вздрогнула и вежливо отстранилась.
Старуха что-то прошамкала, повернувшись к остальным. Те захихикали, закивали.
Следом поднялась молодая женщина. Лисье лицо, узкие глаза. Она приблизилась вплотную и ущипнула Викторию за нос. Виктория окаменела от такой бесцеремонности, а по бараку пронесся смех.
Женщина с лисьим лицом показала жестом огромный нос, скорчила гримасу. Грянул новый взрыв смеха — визгливый, злой.
Затем она схватила узелок с вещами Виктории. Спокойно, будто он принадлежал ей по праву.
Виктория вцепилась в ткань.
— Нет, — она замотала головой. — Это мое.
Началась тихая борьба. Женщина тянула, Виктория держала. Узелок ходил ходуном. Другие смотрели, подзадоривали, смеялись. Для них это было развлечением. Для Виктории — вопросом достоинства.
Неизвестно, чем бы все закончилось, но тут раздался резкий окрик. Надзирательница, стоя в дверях, обводила всех суровым взглядом. Воровка тут же бросила узелок и юркнула на свое место.
Надзирательница посмотрела на Викторию — и коротко кивнула. Без сочувствия. Просто подтверждение порядка. Развернулась и ушла, лязгнув дверью.
Шепотки возобновились — тихо, по углам, как змеиное шипение. Виктория сидела на жестких нарах, судорожно прижимая узелок к груди. Ее всю трясло — от унижения, от страха, от понимания, насколько она здесь беззащитна.
Она украдкой взглянула на Сян. Девушка все еще таращилась на нее, и в ее глазах плескалось удовлетворение и злорадство.
«Она рада. Рада, что меня унизили. Рада, что мне страшно».
Виктория отвела взгляд. Крепче обхватила узелок, будто он мог ее защитить.
«Юньфэй...» — имя встало в горле комом слез.
Но он был далеко. За забором, за воротами, в другом мире.
Она здесь совсем одна.
* * *
Лампы погасли. Голоса стихали, растворяясь в тяжелом дыхании спящего барака.
Виктория лежала на жесткой циновке, свернувшись калачиком под серой накидкой. Сян — в соседнем ряду. Виктория чувствовала ее присутствие даже в темноте.
Кто она ему?
Сон не приходил. Зато мысли — шли, одна за другой.
Виктория закрыла глаза и попыталась вспомнить прошлую ночь. Искала в ней что-то, что могла пропустить. Что-то, что объясняло бы неприязнь этой девчонки.
И нашла.
Он пытался остановиться. Когда они целовались — Лян замер, хотел отстраниться, как человек, которому нельзя.Она тогда решила, что это смущение. Но что, если дело было в другом? Что, если он думал о Сян — и пытался отступить, а она, Виктория, не дала?
Потому что она сама потянулась к нему. Сама прижала его к себе. Прошептала:не отпускай.
Щеки обожгло стыдом.
