о прощении.
Но чувствовал лишь одно:
Я выбрал ее. И ни о чем не жалею.
Но как защитить ее здесь? В городе, где законы запрещают мужчинам и женщинам даже видеться. Где он и Виктория вообще не связаны браком — только узами, что сплелись в заброшенном храме под шорох дождя.
План. Нужен план.
Завтра. Как только взойдет солнце, начнет искать способ.
Найдет лазейку в законах. Лазейку в стенах. Лазейку в этой клетке, куда сам же ее и привел.
* * *
Гонг ударил на рассвете.
Тело среагировало раньше сознания. Лян открыл глаза, даже не вздрогнув.
Солдаты вскакивали с нар, натягивали одежду. Кто-то ругался: «Сволочи, опять не дали поспать...» Надзиратель у двери повернул голову — ругань тут же оборвалась.
Лян встал. Поправил рубаху, затянул пояс. Узел с вещами запихнул под нары — днем воровать не станут, слишком много свидетелей.
Вышел во двор.
Туман стоял белой пеленой, сквозь которую едва проступали очертания бараков. Лян выдохнул — пар вырвался изо рта.
Солдаты выстроились шеренгами.
На помост вышел командир. Воздел руки к небу, и все как один затянули:
— Небесный Отец, Верховный Владыка, помилуй нас! Небесный Старший Брат Иисус Христос, спаси нас! Небесный Младший Брат, наш Царь, веди нас к победе! Истребим демонов Цин, очистим землю от греха! Да будет воля Твоя на земле, как на Небесах! Аминь!
Когда отзвуки молитвы растворились в тумане, командир обвел всех суровым взглядом.
— Начинаем тренировку!
После короткого разогрева, Лян принял стойку тигра — тяжелую, низкую, будто врос в землю корнями старого дерева. Колени согнуты, пальцы сжаты в когти — готовые рвать.
Потом тело распрямилось — журавль. Руки распахнулись как крылья в полете. Лян медленно поднял ногу, вытянул вперед. Плавно отвел в сторону, потом назад. Тело балансировало на одной точке опоры, легкое, как перо, но устойчивое, как бамбук на ветру.
Затем стойка змеи — он пригнулся почти до самой земли. Пальцы сложены в узкое жало, движения текучие, извилистые, словно змея скользит по траве.
Одна форма переливалась в другую без усилия, без остановок — как вода течет с горы, огибая камни. Годы тренировок в монастыре, потом в лагерях тайпинов — движения отпечатались в мышцах, в костях, в самой крови. Не нужно думать. Только дышать, двигаться, быть пустым.
Вокруг царил хаос.
Новобранцы путались, сбивались. Кто-то, потеряв равновесие, хватался за плечо соседа. Кто-то запутался в собственных ногах. Кто-то забыл, что делать дальше, и стоял, вертя головой по сторонам.
Командир орал:
— Руки выше! Спину прямо! Ноги шире, тупая башка!
Прохаживался палкой по голеням, по хребту — не сильно, но унизительно. Заставлял повторять, снова и снова.
Лян выполнял серию ударов в пустоту — кулак с выдохом выбрасывался вперед, возвращался на вдохе. Наблюдал краем глаза.
Через месяц их пошлют в бой. Большинство не вернется.
Серия закончилась. Командир рявкнул:
— Стой!
Все замерли, тяжело дыша.
Взгляд командира скользнул по рядам — медленно, оценивающе. Остановился на Ляне.
Ткнул пальцем:
— Ты. Выходи.
Лян шагнул вперед, поклонился.
Командир указал на группу слева, человек десять.
— Эти теперь твои. Обучишь основам. Через месяц проверю. Если хоть один из них не удержит стойку журавля, пока я сосчитаю до ста — отвечать будешь ты. Понял?
Лян кивнул, не моргнув:
— Слушаюсь, Старший Брат.
Тот махнул — иди. Лян подошел к новобранцам.
Десять, может двенадцать пар глаз уставились на него — с любопытством, страхом, надеждой. Лица юные. У некоторых — еще тонкий пушок над верхней губой.
Мальчишки. Слабые, недокормленные мальчишки.
— Стойка всадника. Смотрите, — произнес Лян.
Он расставил ноги на две ширины плеч и согнул колени, будто сел на невидимую лошадь. Локти держал у пояса, сжал кулаки, развернув пальцами вверх.
— Стоять так, пока я не скажу прекратить.
Новобранцы попытались повторить.
Жалкое зрелище.
Большинство не смогли присесть достаточно низко: колени едва согнулись, бедра дрожали. Другие горбились, наклонялись вперед. Тощий юнец с оттопыренными ушами зашатался и едва не упал.
Внутри шевельнулось что-то теплое. Когда-то Лян и сам точно так же стоял в Лофушань, а монах молча смотрел, как дрожат его ноги. Тогда он думал — «я никогда не выдержу».
Но выдержал.
— Колени не сводить, — велел он. — Спина прямая. Вес в пятках. Дыхание в живот. Еще раз.
Снова. И снова. И снова.
Солнце поднялось над восточной стеной, туман рассеивался. Новобранцы обливались потом, хотя холод еще не ушел. Дрожали от усталости — руки тряслись, ноги подгибались. Но держались.
Через месяц они станут чуть лучше. Научатся держать стойку. Запомнят базовые приемы.
Может, этого хватит, чтобы выжить в первом бою.
Может .
* * *
Запах ударил в лицо, едва Лян переступил порог столовой — вареный рис, кислая капуста, что-то прогорклое, перебитое едким дымом от очагов.
Дождавшись своей очереди, протянул миску.
Плюх!
Жидкая каша — больше воды, чем риса, горстка квашеной капусты. Раздатчик отвернулся, уже накладывая следующему.
Лян обвел глазами ряды.
Солдаты ели молча, хмуро пригнувшись над мисками, будто боялись, что кто-то отнимет эти жалкие крохи.
Неподалеку пробормотали:
— Вчера было больше... точно больше...
Сосед толкнул его локтем в бок — замолчи!
Лян сел на край скамьи, подцепил палочками комок каши. Пресная, почти безвкусная — старый отсыревший рис. Отпил жижу прямо из миски — мутная вода с привкусом золы. Разжевал жесткую капусту.
Вглядывался в лица вокруг. Незнакомые. Все незнакомые. Напротив — молодой, щуплый, впалые щеки. Справа — старше, с оспинами на лице, ест жадно, облизывает палочки. Слева — вообще не ест, просто сидит, уткнувшись в миску пустым взглядом.
Где они? Те, с кем стоял в одном строю?
Взгляд скользнул дальше, зацепился за профиль у дальнего стола.
Шрам .
Длинный, побелевший от времени, от виска к подбородку. След сабельного удара, полученного под Янчжоу пять лет назад. Лян помнил тот день — крик, кровь, помнил, как тащил товарища с поля боя, зажимая рану ладонью.
Ван Тао.
Единственное знакомое лицо за два дня.
Лян встал, взял миску, подошел сбоку. Остановился.
— Брат Ван?
Тот обернулся. Медленно, настороженно, явно не ожидая ничего хорошего.
Застыл на мгновение. Потом лицо расплылось в улыбке.
— Брат Лян? — Ван Тао вскочил, хлопнул Ляна по плечу. — Живой! Глазам не верю!
Лицо товарища изменилось за прошедшие годы. Морщины врезались глубже, щеки ввалились, глаза запали в глазницы. Лишь шрам все тот же.
— Живой, — ответил Лян.
— Я думал... —
