Ван Тао потряс головой, будто прогоняя видение. — Думал, тебя уже нет. Слышал, пропал под Сучжоу. Думал, убили.
— Не убили. — Лян сел напротив, поставил миску. — Был в Шанхае. Выполнял поручение.
Ван Тао опустился обратно на скамью.
— Что делаешь здесь? Почему вернулся?
— Миссия закончилась. А здесь что новенького? Как живется?
Приятель нервно оглянулся по сторонам.
— Расскажу. Только не здесь. — Наклонился, делая вид, что поправляет обувь, быстро шепнул: — Вечером у старого колодца. Помнишь, где это?
Лян кивнул.
— Приходи после вечерней молитвы. — Ван Тао встал из-за стола. — Там и поговорим.
Он пошел к выходу. Растворился в толпе солдат, текущей к дверям.
Лян остался один. Сидел, смотрел в пустую миску.
Вечером узнаю, во что превратился рай на земле.
* * *
Лян шел вдоль стены, держась в тенях. На башнях перекликались часовые, их голоса приглушались туманом, поднявшемся с реки.
Старый колодец нашелся там, где и помнил — в закутке, заросшем боярышником и бурьяном. Каменное кольцо наполовину осыпалось, деревянный навес покосился.
Ван Тао уже сидел на краю колодца. Услышав шаги, повернул голову и молча кивнул.
Лян подошел, сел рядом. Камень под ладонью был шершавым, влажным от вечерней росы. Из глубины колодца поднималась сырость, запах затхлой воды, чего-то, гниющего на дне.
— Три года... — заговорил Ван Тао. — Три года, как ты уехал в Шанхай. Помнишь, каким здесь все было?
Лян кивнул.
— Мы тогда верили. — Приятель смотрел в темноту перед собой. — Небесное Царство. Никаких господ, никаких рабов. Хун Сюцюань говорил — построим рай на земле, где все равны перед Небесным Отцом.
Горькая усмешка — угол рта поднялся, потянув за собой шрам.
— Оседлав тигра, он теперь не может слезть на землю. В манифестах только о небе пишет — про людей совсем забыл.
Лян слушал, не перебивая.
— После того, как ушел Ши Дакай... все покатилось в бездну.
Ши Дакай, Крылатый князь — один из лучших военачальников тайпинов, выигрывавший битвы против превосходящих сил. Умный, справедливый, любимый солдатами. Ушел, когда начались раздоры между князьями. Хун казнил Восточного князя, потом Северного. Ши понял — он следующий.
Ван Тао наклонился ближе, понизил голос почти до шепота:
— Хун заперся во дворце. Не выходит. По слухам, гарем завел — восемь десятков жен.
— Восемь десятков? — не сдержал удивления Лян.
— Может, сто. Кто их считал? — пожал плечами Ван Тао. — Братья его, родичи — тоже себе наложниц берут, сколько хотят. Чиновники, князья — у каждого по несколько жен.
Он с отвращением сплюнул на землю:
— А нам что? Нам запрещают даже с женами видеться! Закон Небесного Царства. Мужчины и женщины раздельно. Им можно — нам нельзя! Где тут равенство? Где братство?
Лян молча слушал.
— Я свою с осени не видел, — голос Ван Тао дрогнул, стал тише. — Она болела, просила лекарство передать через ворота. Мне даже это не разрешили. Говорят — закон есть закон, никаких исключений.
Помолчал. Когда заговорил снова, голос был мертвым, глухим:
— Не знаю, жива ли она. Может, и померла уже. А я и не знаю.
Лян опустил взгляд на свои руки. Пальцы непроизвольно сжались в кулаки.
— Недавно солдата избили палками, — продолжил Ван Тао. — Сто ударов. За что, спросишь? Передал записку жене через ограду.
Покачал головой.
— Спина превратилась в месиво. Не дожил до третьего рассвета.
Лян стиснул челюсти. Что-то холодное шевельнулось в груди.
Ван Тао повернулся, посмотрел в сторону города — там, где возвышался дворец с золотой крышей:
— А Хун? — Голос стал жестче. — Живет там, как император небесный. Шелка, пиры каждый день.
Сплюнул снова:
— Родичи его — то же самое. Брат его, Хун Жэньган — разъезжает в золоченом паланкине. Восемь носильщиков его несут. Двоюродные братья — откормленные, пузатые, щеки лоснятся от жира.
Повернулся к Ляну, посмотрел прямо в глаза:
— А нам что достается? Объедки. Ты сегодня кашу видел? Вода мутная с несколькими зёрнами риса. Это еще хорошая порция. Бывает хуже — одна жижа, даже зерен нет.
Лян вспомнил содержимое миски — жалкие крупинки на дне.
Он смотрел на старого товарища в наползающей темноте. Плечи ссутулились, спина согнулась — не от возраста, от непосильной тяжести, что гнет к земле.
— Доносчиков — как крыс в амбаре, — продолжал Ван Тао. — Не знаешь, кому верить. Сегодня брат по оружию — завтра донесет на тебя, и голова с плеч.
Посмотрел на темную громаду стены:
— Понимаешь теперь? Понимаешь, куда ты попал?
— Понимаю.
— Это не то Небесное Царство, что было, когда ты уходил. Это тюрьма. Даже для тех, кто строил ее своими руками.
Ветер прошелся по кустарнику, зашуршал листвой. Ван Тао поднялся.
— Мне пора. Скоро обход начнется.
Протянул руку. Лян взялся за нее, встал. Ван Тао положил ладони на его плечи — крепко, по-братски.
— Будь осторожен, брат Лян. Я не хочу тебя хоронить. Уже слишком многих похоронил.
Развернулся, пошел в темноту. Шаги растворились в ночи.
Лян стоял у колодца и смотрел в бездонную черноту.
Город-клетка. Тюрьма, где стены не защищают, а запирают.
Я привел ее сюда.
Но выбора не было тогда. Нет и сейчас.
Назад, в Шанхай — к Ричарду Кэрроу, к неминуемой смерти Виктории. Остаться — неизвестность, законы, что запрещают даже увидеться, опасность на каждом шагу.
Нужно найти способ.
Выжить. Защитить ее. Вытащить из этой клетки.
Лян повернулся, пошел обратно к баракам. Над головой мерцали звезды — холодные, далекие, безразличные к человеческим бедам.
Завтра начнется третий день в Нанкине.
И он все еще не знал, как ее защитить.
* * *
Сумерки сгущались быстро, как тушь растекается по воде.
Лян сидел на крыше барака, прислонившись к коньку. Отсюда открывался вид на Небесную столицу. Море серой черепицы — дома, лавки, склады, плотно прижатые друг к другу, словно людская толпа.
И где-то там, едва различимый в лиловой дымке — женский квартал.
Лян приходил сюда каждый вечер — подтягивался за край, забирался на крышу. Смотрел в ту сторону, будто мог увидеть сквозь стены, узнать — жива ли Виктория, в безопасности ли, не причиняют ли боль.
На третий день решился.
Пришел к воротам женского квартала в час Обезьяны, когда солнце уже клонилось к закату. Близко не подходил, стоял в тени переулка, наблюдал.
