Две копейщицы у ворот. Старшая — крупная баба с суровым лицом. Младшая — пониже и помягче на вид.
Лян ждал.
Солнце ползло вниз. Тень от стены удлинялась, ложилась на землю черной полосой. Стражницы переминались с ноги на ногу, изредка перекидывались обрывками фраз. Младшая зевнула, прикрывая рот ладонью.
Потом старшая что-то сказала. Лян напряг слух, но не расслышал — слишком далеко. Младшая кивнула. Старшая оперла копье о стену, и скрылась за воротами — видимо, по нужде.
Лян выждал несколько ударов сердца. Оглянулся — вокруг никого. Шагнул из тени, быстро подошел к воротам.
Стражница вскинула копье:
— Стой! Чего тебе надо?
— Сестра, мне нужно узнать про одну женщину. Иноземку. С ней все в порядке?
— А тебе-то что? Почему спрашиваешь?
Лян разжал ладонь, демонстрируя горстку медяков. Протянул — так, чтобы было не видно со стороны.
Женщина посмотрела на монеты. Бросила вороватый взгляд через плечо — напарница еще не вернулась. Шустро сгребла деньги, спрятала в рукав.
— Та, с желтыми волосами? — буркнула она. — Жива. Работает, как все. Никто не бьет, особо не обижают. Надзирательница велела обращаться как со всеми.
— Не болеет? Не жалуется на что?
— Не видела, чтоб болела. — Стражница шагнула назад, подняла выше копье. — Все. Уходи.
Лян отступил, скользнул в тень переулка. Прислонился к стене. Сердце колотилось — громко, неровно. Медленно выдохнул, опуская ци обратно в даньтянь.
Через несколько мгновений старшая стражница вышла из ворот, встала на место. Обе снова замерли у входа — неподвижные, как каменные львы перед храмом.
Лян постоял еще — досчитал до ста. Потом отошел от стены и двинулся прочь.
Жива.
Работает. Не бьют. Пока.
Облегчение разлилось теплом в груди — но ненадолго. Тревога вернулась сразу, холодная, липкая, как туман над рекой.
«Пока». Она сказала «пока».
Слово ненадежное. Как гнилая доска над пропастью — держит, пока не сломается под ногой.
В тот же день, вернувшись в барак, Лян раздобыл бумагу, кисть, тушь. Писал долго, тщательно — каждый иероглиф выводил аккуратно, чтобы не было помарок.
Прошение во дворец.
Предлагал свои услуги переводчика — если понадобится допросить иноземку, узнать больше о британских планах в Шанхае, о передвижениях войск. Написал о своей преданности Небесному Царству, о готовности служить до последнего вдоха.
Сложил бумагу, запечатал. На следующее утро отнес писарю при штабе, передал для отправки во дворец.
Ответа пока не было.
Шесть дней в Нанкине.
Шесть дней он воочию видел, как гниет Небесное Царство.
Порции таяли день ото дня. Вчера в миске была жидкая каша с горстью риса, сегодня — одна мутная вода.
Каждый день — наказания палками. За опоздание на построение — десять ударов. За недостаточно усердную молитву — пятнадцать. За кражу риса — пятьдесят. Вор не встал после избиения, остался лежать на помосте. К вечеру унесли — живой или мертвый, Лян не знал.
На третий или четвертый день — казнили дезертира. Всех согнали на площадь, когда солнце едва поднялось над крышами.
Вывели преступника — молодой, почти мальчишка, весь в синяках. Зачитали приговор, и на шею обрушился меч палача. Голова покатилась по помосту — оставляя за собой кровавый след. Тело рухнуло вперед, из шеи хлынул фонтан. Лужа крови растеклась между досок.
Его оставили лежать до вечера в назидание остальным. Кровь запеклась черной коркой, вокруг с жужжанием роились стаи мух.
Все проходили мимо — в столовую, на тренировку, в бараки. Отворачивались. Старались не смотреть. Но запах преследовал — металлический, тошнотворный, въедался в кожу, в одежду, в память.
Вот во что превратилось Небесное Царство.
Внизу послышались тяжелые шаги. Патруль.
Лян замер, прижался к коньку крыши, слился с темнотой. Трое солдат с алебардами прошли вдоль барака. Свет от факелов в руках плясал на стенах, отбрасывая уродливые тени. Остановились, оглядели двор. Двинулись дальше.
Лян выдохнул, расслабил плечи.
И тут снизу донесся голосок:
— Юньфэй!
Сердце ударило резко — будто под ребра вогнали кулак. Лян бесшумно подполз к краю крыши, выглянул вниз.
Там, прижавшись к стене барака, стояла девичья фигурка. Серое платье, волосы спрятаны под платок. Лицо поднято вверх.
Сян.
— Что ты здесь… — начал Лян шепотом, но она перебила:
— Спускайся! Быстрее!
Лян оглянулся — двор пуст, факелы патруля исчезли.
Развернулся, спустил ноги с края крыши, разжал пальцы. Мягко спрыгнул на землю, согнув колени, чтобы погасить удар.
Выпрямился. Сян стояла в шаге от него. Глаза блестели в полумраке, полные отчаянного безрассудства.
— Пошли, — схватила его за рукав, потянула. — Сюда, быстрее!
Отступила в проход между бараком и стеной — закуток, заросший бурьяном. Лян последовал за ней.
Сюда не дотягивался свет фонарей — только слабое сияние сумеречного неба. Пахло гнилой соломой и мочой — здесь, видимо, справляли нужду, когда не хотели идти к отхожему месту.
Сян отпустила его рукав, прижалась спиной к стене барака. Тяжело дышала, глядя на него снизу-вверх.
Лян шагнул ближе, схватил ее за плечи — не грубо, но крепко, встряхнул, чтобы до нее дошло:
— Что ты здесь делаешь?! Если поймают…
Она смотрела, не отводя глаз. Отчаянно. Упрямо.
— Хотела тебя увидеть.
— Если поймают — накажут палками! Недавно солдата до смерти забили! За одну записку жене! Сто ударов бамбуковой палкой! Спина превратилась в кровавое месиво! Он не дожил до третьего рассвета!
Сян вздернула подбородок.
— Мне все равно.
— Мне не все равно! — Лян снова встряхнул ее. — Как ты вообще сбежала?!
— Дыра в заборе. Доски сгнили, гвозди проржавели. Я и пролезла.
Лян мысленно выругался — всеми ругательствами, что слышал в портовых кабаках Шанхая, в солдатских бараках Нанкина, в притонах Кантона.
— Ты должна вернуться. Сейчас же.
— Почему? — Голос дрогнул, сорвался. — Почему ты не хочешь меня видеть?
Лян медленно выдохнул, успокаивая колотящееся сердце.
— Дело не в этом, — сказал он. — Но здесь правила. Законы. Мужчинам запрещено видеться с женщинами. За нарушение — смерть.
— Правила! — Сян почти выкрикнула, спохватилась, понизила голос: — Ты же нарушил их радитой варварки !
Последние два слова — как плевок, с такой ненавистью, что Лян невольно отступил на шаг.
Слезы заблестели на щеках Сян.
— Я видела, как ты смотрел на нее у ворот. Как шептал ей что-то. Как не хотел отпускать.
Она подняла на него глаза — огромные, блестящие от слез.
— Я постоянно думаю о тебе. С той
