class="p1">Вела себя как падшая женщина.
По закону — она жена капитана Кэрроу, и не перестала ею быть только потому, что сбежала. Но в душе она перестала считать его мужем в тот день, когда он чуть ее не убил.
Падшая женщина. Пусть так. Но сначала — правда о Юньфэе.
Прошлая ночь… Это было так сбивчиво, неумело — и при этом так пылко, так болезненно честно, что, казалось, подобное невозможно сыграть.
Но ведь он шпион. Умеет притворяться, надевать чужие лица. Могло ли это тоже быть игрой — неопытность, трепет, осторожность до дрожи в руках?
— Нет, — отвечало что-то внутри.
Она вспомнила его лицо — открытое, растерянное, без тени расчета. Он не пер напролом, как Ричард, он ждал. Ждал, когда ее пальцы сильнее сожмутся на его плечах, ждал, когда она сама потянется к нему. Не знал, как правильно, — но всем существом хотел, чтобы ей было хорошо.
И ей было хорошо.
Внутри нее словно что-то раскрылось — туго, болезненно-сладко, как бутон, что слишком долго ждал солнца. А потом — вспышка. Ослепительная вспышка, за которой последовала блаженная, звенящая пустота.
Юньфэй сорвался следом — хрипло выдохнув в шею ее имя. И сжал в объятиях так, словно никогда не хотел отпускать.
А после…
После не отодвинулся. Не отвернулся, не захрапел, как делал Ричард. Он лежал, согревая ее своим теплом, и его пальцы все еще чуть дрожали, когда гладили ее по спине. Говорил что-то — тихо, по-китайски. Что-то нежное. Что-то, не требующее перевода.
Так не притворяются. Она знала, как выглядит ложь — Ричард лгал красиво, не моргнув глазом. Лян был другим. Весь на виду, весь из этой растерянности и дрожи, которую не сыграть.
Виктория плотнее закуталась в накидку. Ткань была грубой, но ей чудился слабый след его запаха — дым, степные травы и что-то неуловимо мужское.
— Я буду ждать, — прошептала она в темноту.
* * *
Оглушительный гонг вибрацией прошелся по костям, вырывая Викторию изо сна. Она резко села на нарах.
Все вокруг пришло в движение. Женщины вскакивали, натягивали платья, заплетали косы — быстро, но без лишней суеты. Надзирательница, возникла в дверях, что-то рявкнула. Толпа ринулась к выходу.
Виктория схватила накидку, сунула ноги в туфли и побежала за остальными.
Небо было затянуто тучами — ровно, без просветов, как застиранная серая ткань. У забора стояли деревянные чаны с водой. Женщины молча выстраивались в очередь на умывание.
Когда пришел черед Виктории, она шагнула к чану, протянула руки…
И тут кто-то толкнул ее в спину.
Виктория шмякнулась на колени. Ладони погрузились в липкую грязь.
Сзади засмеялись.
Она обернулась. В шаге позади стояла Сян. Невинное личико, руки благопристойно сложены перед собой. Только глаза... В них плескалось холодное торжество. Рядом хихикали две ее тени-подружки.
Виктория поднялась. Медленно. С достоинством, которого вовсе не ощущала. Вытерла руки о подол, отряхнула колени. Молча подошла к чану. Зачерпнула пригоршню воды. Плеснула в лицо — ледяные иголки пронзили кожу, дыхание перехватило. Вытерлась рукавом, как делали все.
Отошла от чана.
Сян шагнула к нему. Прошла от Виктории нарочито близко, почти задевая плечом.
Виктория не отвела глаз. Не отступила. Смотрела прямо в эту черную глубину.
«Первая битва, — подумала она, чувствуя, как стучит кровь в висках. — Но не последняя».
После умывания всех шеренгами выстроили во дворе. Надзирательница вышла вперед, воздела руки к небу и затянула молитву.
Хор подхватил — десятки женских голосов слились в монотонный гул.
Виктория молчала.
Краем глаза она ловила на себе косые взгляды. Молчащий человек заметен, как белая ворона в стае грачей. Она чуть приоткрыла рот. Начала шевелить губами, но не чужие китайские слова, а родное:
— Отче наш, сущий на небесах... Да святится имя Твое... Да придет Царствие Твое...
Вокруг гудел чужой хор. Внутри была тишина — ее собственная, святая тишина. Единственный клочок знакомого мира, который она смогла пронести через стены. Ее личная крепость.
— …Ибо Твое есть Царство и сила, и слава, Отца, и Сына, и Святого Духа, ныне и присно, и во веки веков. Аминь.
Молитва закончилась. Надзирательница хлопнула в ладоши, и толпа двинулась к приземистому бараку, откуда тянуло запахами еды.
Виктория вошла в длинный зал с грубыми столами и скамьями, затертыми до блеска сотнями тел. У дальней стены клубился пар над двумя огромными котлами. Две женщины в засаленных фартуках раздавали еду.
Когда подошла очередь Виктории, подавальщица зачерпнула ковшом кашу, шлепнула в миску. Сверху кинула кусочек маринованной редьки — и уже смотрела на следующую женщину.
Виктория примостилась на свободное место за столом.
Каша не лезла в горло. Пресная, жидкая — вода с разваренным рисом. Желудок сводило от голода, но каждый глоток давался с трудом. Только редька спасала — соленая, с кислинкой, она придавала еде хоть какой-то вкус.
Ощутив на себе чей-то взгляд, Виктория подняла глаза. Напротив сидела старушка — лицо в глубоких морщинах, тонкие лучики разбегались от уголков глаз.
Она держала палочками свой кусок редьки — единственное, что делало кашу хоть немного съедобной. Взглянула на кусочек, потом на Викторию. А затем вдруг протянула руку через стол и положила редьку в ее миску. Кивнула коротко — без улыбки: «Ешь. Тебе нужнее».
Горло перехватило. Слезы подступили к глазам от первого проблеска доброты в этом аду.
— Зя-зя, — пробормотала Виктория. Китайское «спасибо», которое она успела выучить на джонке.
Произношение наверняка было ужасным, но старушка все равно поняла. Кивнула. Приложила сухую ладонь к груди и сказала:
— Чжоу Найнай.
Жест был понятен — она назвала свое имя. Виктория тоже представилась:
— Виктория.
Старушка сощурилась. Пожевала беззубыми деснами, пробуя имя на вкус.
— Ви-ко-ли-я... — Махнула рукой — мол, «в жизни не выговорю», — и склонилась над своей миской.
Что-то теплое шевельнулось в груди. Не все здесь желают ей зла, и от этого стало чуточку легче.
После завтрака надзирательница встала у выхода из столовой, словно Цербер у адских врат. Она называла имена или указывала пальцем, распределяя судьбы на этот день. Женщины опускали глаза и расходились: кто на кухню, кто к стиральным чанам, кто к грядкам у стены.
Виктория стояла в стороне, сжимая ладони. Надзирательница скользнула по ней взглядом, бросила короткую фразу, куда-то махнула рукой. Куда именно — Виктория не поняла. Она растерянно оглядывалась, чувствуя, как раздражение надзирательницы растет.
Внезапно ее локтя коснулась чья-то ладонь. Бабушка Чжоу. Кивнула: иди за мной.
Она привела Викторию
