получения, весьма велико. Может, в демократиях и не меньше продажных людей, но в них почти нет покупателей; а кроме того, чтобы достигнуть цели, пришлось бы подкупать сразу слишком много народу.
Из людей, стоявших у власти во Франции в последние сорок лет, многие обвинялись в том, что нажили себе состояние за счет государства или его союзников. Такие упреки редко делались государственным людям старинной монархии. Но во Франции покупка за деньги голоса избирателя есть факт почти беспримерный, тогда как в Англии это делается заведомо и публично.
Я никогда не слышал, чтобы в Соединенных Штатах кто-нибудь употреблял свое богатство на подкуп управляемых, но я часто слышал, что сомневались в честности общественных чиновников. Поговаривали, что успехи их приписывались низким интригам и преступным козням.
Таким образом, если люди, управляющие в аристократии, стараются иногда действовать подкупом, то вожди демократии бывают сами подкупленными. В первом случае это вредит нравственности народа, во втором на общественную совесть оказывается косвенное влияние, которого следует еще более опасаться.
У демократических народов люди, стоящие во главе государства, подвергаясь почти всегда прискорбным подозрениям, как бы дают государственную поддержку тем преступлениям, в которых их обвиняют. Они представляют опасные примеры для добродетели, которая еще борется, и дают скрывающемуся пороку возможность сравнения с людьми, пользующимися знаменитостью.
Напрасно скажут, что бесчестные страсти встречаются во всех слоях общества, что они часто восходят на трон по праву рождения; что, таким образом, людей, достойных презрения, можно встретить во главе аристократических наций, как и в среде демократии.
Этот ответ меня не удовлетворяет. В испорченности людей, случайно достигших власти, существует нечто грубое и вульгарное, что делает ее заразительной для толпы; напротив, даже и в развращенности высокопоставленных лиц есть аристократическая утонченность и кажущееся благородство, которые часто препятствуют ее передаче.
Народ никогда не проникнет в темный лабиринт придворной жизни, он с трудом увидит низость, скрывающуюся под изяществом манер, изысканностью вкуса и приятностью речи. Но обворовать общественную казну или продать за деньги покровительство государства, – всякий негодяй понимает это и может рассчитывать в свою очередь сделать то же.
Бояться следует не столько того, что люди видят безнравственность высокопоставленных лиц, сколько того, что они понимают, как безнравственность ведет к высокому положению. В демократии простые граждане наблюдают, как человек, вышедший из их среды, быстро достигает богатства и власти; это зрелище возбуждает их удивление и зависть; они хотят узнать, каким образом тот, кто вчера был им ровней, сегодня оказывается имеющим право управлять ими. Приписать это возвышение его талантам и доблестям неудобно, потому что это значило бы сознаться, что сами они не столь добродетельны и способны. Поэтому главную причину они усматривают в каком-нибудь из его пороков, и часто не ошибаются. Таким образом, происходит какое-то отвратительное смешение понятий: низости и власти, гнусности и успеха, пользы и бесчестия.
На что способна демократия
Союз только один раз боролся за свое существование. Душевный подъем в начале войны, охлаждение в конце. Трудность установить в Америке воинскую повинность для сухопутных и морских войск. Почему демократический народ менее другого способен к большим и продолжительным усилиям
Я предупреждаю читателя, что говорю здесь о правительстве, которое следует действительной воле народа, а не о таком, какое лишь распоряжается от имени народа.
Нет ничего столь неудержимого, как тираническая власть, управляющая от имени народа, потому что, будучи облечена нравственным могуществом, принадлежащим воле большинства, она в то же время действует с такой решительностью, быстротой и твердостью, какую мог бы иметь один человек.
Сложно понять, какую величину усилия способно выказать демократическое правительство во время национального кризиса.
До сих пор не существовало большой демократической республики. Было бы оскорбительно для республик назвать таким именем олигархию, царствовавшую во Франции в 1793 году. Только одни Соединенные Штаты представляют это новое зрелище.
Но в течение полувека с тех пор, как образовался Американский Союз, существованию его лишь один раз грозила опасность – во время Войны за независимость. В начале этой долгой войны были случаи необыкновенного энтузиазма ради блага отечества[181]. Но по мере продолжения борьбы вновь появился обычный эгоизм: деньги не поступали больше в казну, люди не являлись в армию. Народ желал еще независимости, но отступал перед средствами, необходимыми для ее достижения. «Напрасно мы увеличивали число налогов и пытались применить новые методы их взимания,– говорит Гамильтон в Federalist (№ 12), – ожидания общества все не оправдывались, и государственная казна оставалась пустой. Демократические формы администрации, присущие демократической природе нашего правления, соединяясь с редкостью монеты, обусловленной вялым состоянием нашей торговли, сделали до сих пор тщетными все усилия, испробованные для получения значительных сумм. Различные законодательные собрания поняли наконец безумие подобных попыток».
С этого времени Соединенным Штатам не приходилось вести ни одной серьезной войны.
Следовательно, чтобы судить о том, на какие жертвы способны демократии, следует подождать такого времени, когда американская нация вынуждена будет передать в руки своего правительства половину дохода от собственных имуществ, как Англия, или вывести сразу двадцатую часть своего населения на поле битвы, как это сделала Франция.
В Америке воинская повинность не известна; люди нанимаются там служить в войска за деньги. Обязательный набор до такой степени противен понятиям и так чужд привычкам народа Соединенных Штатов, что я сомневаюсь, чтобы когда-нибудь там осмелились его узаконить. То, что во Франции называется конскрипцией, составляет, конечно, самый тяжелый из наших налогов. Но без конскрипции как бы могли мы вести большую континентальную войну?
Американцы не ввели у себя английской системы вербовки. У них нет и ничего похожего на наши морские списки (inscription maritime). Экипаж правительственного флота, как и экипаж торгового, образуется посредством вольного найма.
Сложно представить, чтобы народ мог вести большую морскую войну, не прибегая к одному из этих двух способов. Поэтому Американский Союз, которому уже приходилось со славой сражаться на море, не имел, однако, никогда многочисленных флотов и вооружение небольшого числа его кораблей обходилось ему очень дорого.
Я слышал, как американские государственные люди признавали, что Союз с трудом мог бы удерживать свое положение на морях, не прибегая ни к вербовке, ни к составлению морских списков; но проблема заключается в том, чтобы заставить правящий народ переносить то или другое.
Несомненно, что свободные народы вообще проявляют во время опасностей большую энергию, чем не свободные; но я склонен думать, что это по преимуществу верно относительно тех свободных народов, в которых преобладает аристократический элемент. Демократия, как мне кажется, более способна управлять обществом во время мира, или произвести, в случае
