лист. — Сто золотых. Срок — пятнадцать дней с сегодняшнего числа.
Джозеф издал сдавленный звук.
По залу прошёл гул: для деревни это были деньги невообразимые. Николай рядом со мной беззвучно шевелил губами, кажется, пересчитывая, сколько это в коровах.
— Распределение, — продолжал советник, записывая. — Пятьдесят золотых передать потерпевшей Марисе. Деньги передать в руки девушке, а не опекуну, — Он глянул на старосту, и тот сжался. — Пятнадцать — деревенской общине, в качестве возмещения за доставленные беспокойства, и порчи имущества за время пребывания вашей милости с людьми. Десять золотых, старосте Сергею, на восстановление порядка. Пять, Николаю, за публичное оскорбление и попытку отчуждения имущества при свидетелях. Двадцать золотых монет, Виктору, тавернщику из Дубового Яра, который попытался воспрепятствовать спасти девочку, а вас от ошибки.
Николай крякнул. Виктор на своей лавке завозился.
— Второе, после выплаты, баронету Джозефу воспрещается являться в деревню Лесная глушь. За нарушение, могут последовать дополнительные выплаты.
— Третье, — Айвен отложил лист. — Баронет Джозеф лично явится к барону Грегору и принесёт ему извинение за оскорбительные слова.
— Я?..
— Вы. Здесь у вас, баронет, есть выбор, и я предпочту, чтобы вы его сделали осознанно, — советник сложил руки на столе. — Вы можете явиться сами. Приехать, попросить приёма и решить вопрос с бароном Грегором по-мужски, с глазу на глаз. Разговор будет неприятный, но он будет между двумя мужчинами, за закрытой дверью, и о его содержании не узнает никто, кроме вас двоих.
Он помолчал.
— А можете не явиться. Тогда прошение будет направлено официально, через вашего отца. По всей форме, с приложением протоколов, — он положил ладонь на стопку. — И честь барона Дария будет обсуждаться уже не в этой комнате, а на уровне, где, поверьте, обсуждать её никому не понравится.
Джозеф молчал.
— Выбирайте, — сказал Айвен.
Я в очередной раз восхитился советником. Воспитательные меры на высоте. Либо проявиться, как мужчина. Показать себя взрослым. Либо получить вдесятеро более страшное наказание, и получить позорную взбучку от отца, будто провинившийся малец.
— Я явлюсь, — глухо сказал баронет. — Сам.
— Прекрасно, — Айвен записал. — Если будут заминки, я помогу. Когда я буду возвращаться с востока, я заеду на ваши земли и лично сопровожу вас к барону Грегору. Чтобы вы не заблудились по дороге.
— Я не…
— Заеду, — повторил советник. — И, кстати, там же вы сможете лично объяснить барону, на каком основании считаете эти земли своими. Мне это, признаться, самому любопытно: с бароном Дарием всё давно решено, границы установлены при вашем деде, и бумаги лежат в трёх местах, включая столичный архив. Если у вас есть претензии, то предъявите их и докажите.
Джозеф не ответил.
— И последнее, — Айвен посмотрел на него, и голос его наконец изменился. Он не стал громче. Он стал тише. — Если выплата не будет произведена в срок, или если с кем-либо из людей этой деревни: с девушкой, с её матерью, со старостой, с трактирщиком, с кем угодно случится какая-нибудь беда, я не стану выяснять, ваша ли это работа.
Пауза.
— Тогда я буду идти не путём восстановления справедливости, а путём свершения возмездия, о котором говорил ранее. Вы всё поняли, баронет?
— Понял, — сказал Джозеф.
— Тогда на сегодня всё. Вы свободны до вечера, а завтра поутру покинете эти земли. Ваши люди, — Айвен кивнул на двоих у стены, — поедут с вами.
Джозеф поднялся тяжело, как встают старики, одёрнул кафтан и пошёл к двери, задрав подбородок. На своих воинов он даже и не взглянул, как и на Марису и на остальных жителей. Для барона их будто и не существовало.
Дверь стукнула. и зал выдохнул.
— Ну и последнее на сегодня, — сказал Айвен, повысив голос, и гул стих. — Раз уж вы все здесь.
Он встал.
— Целительница Елена с сего дня официально состоит на службе баронства, с содержанием и с бумагой, которую я выпишу до отъезда. Теперь она обеспечивает не только эту деревню лекарским делом и снадобьями, но и поставляет алхимическое сырьё для нужд на границе.
По залу пошёл ропот.
— Из этого следуют две вещи, — продолжил советник. — Первое: любая помощь, которую она оказывает вам, оказывается вам от имени барона Грегора. Второе, и я советую запомнить это тем, кто вчера так увлечённо обсуждал её нравственность у меня в протоколе. — Он обвёл зал цепкими глазами. — Оскорбление служащего барона рассматривается как оскорбление барона.
Бабы у стены стали очень тихими.
— Всем спасибо, — сказал Айвен и стал собирать бумаги.
Народ повалил к выходу, обсуждая, спотыкаясь и споря, и через минуту в зале остались только свои.
Я поставил на стол перед советником чистую кружку и налил взвара.
— Спасибо, — сказал он.
— Это вам спасибо, — сказал я, — за Елену.
Айвен посмотрел на меня, чуть склонив голову, и вдруг усмехнулся.
— Не за что. Я просто предпочитаю, чтобы у людей, которые могут быть мне полезны, была возможность приносить пользу, без излишних препятствий. — Он отпил.
А у двери стоял староста Сергей.
Он так и не ушёл. Стоял, мял в руках шапку и смотрел на племянницу, которая сидела у окна рядом с Еленой и пила из кружки маленькими глотками.
Он открыл было рот.
Мариса глянула на него и отвернулась.
И Сергей, постояв ещё немного, вышел на улицу.
Глава 22
Прощальный обед
Обед вышел долгим и шумным, как все обеды, за которыми прощаются.
Мы сдвинули столы вместе, чтобы уселись все, и всем хватило места.
Николай, по такому случаю, выставил особую наливку, которую привёз ему в последней партии Борис.
Анатолий выставил остатки копчёной рыбы. Егорка, отпросившийся у Тихона, сидел рядом с матерью и важно объяснял всем, что мёд к ухе не подают, но если очень хочется, то он принесёт.
По многочисленным просьбам трудящихся я варил легендарную уху.
Просьбы начались ещё утром и поступали примерно каждые четверть часа. Сначала Владислав намекнул, потом Георгий с дочерью. Потом и Володимир стал как бы невзначай расспрашивать, а что это там за суп такой, из рыб и трёх десятков круп? Масла в огонь подливал Борис, который припомнил, что супы у нас были хорошие, а Владислав то и дело охал, что супов давно не подавали. Потом Генка, сославшийся
