присоединяешься к тому, кто победил. Так?
— Но Джозеф, он же баронет, и со своей гвардией…
— У тебя половина деревни воинов. Неужто Владислав бы мимо прошёл? Или мои воины в стороне бы остались? Да только ты произвол стерпел, и молча позволил ему случиться
Сергей молчал. Он смотрел в землю, и по лицу его было видно, что возразить ему нечего.
— Я не могу оставить тебя на должности, — сказал Айвен. Я позволю сохранить тебе последние остатки чести, так что поищи замену сам.
— Ваша милость…
— Ищи сам. До моего возвращения. Присмотрись к людям, найди кого-нибудь толкового — есть у вас такие, я за два дня четверых заметил, — введи его в дела, покажи книги, объясни, где что лежит. И передай полномочия по-хорошему при всех. Скажешь, что устал, что годы, что хочешь заняться хозяйством.
Он помолчал.
— Тогда ты останешься уважаемым человеком, который ушёл сам. Потому, что если приеду я и сниму тебя, это будет уже совсем другая история. История позора, не хуже, чем у твоей племянницы. И рассказывать её будут по деревням ещё лет двадцать. Причём, и внукам твоим тоже расскажут.
Сергей стоял бледный.
Айвен поправил плащ и пошёл к обозу.
Староста остался у плетня один.
Он простоял там долго, наверное, с четверть часа, глядя, как оседает пыль на тракте.
Тридцать лет он был Сергеем-старостой. Человеком, к которому идут за советом. Человеком, который знает, как надо. Который, если что, разберётся.
А оказалось, он просто хвост. И чтоб это выяснилось, хватило одного пьяного баронета.
Он развернулся и растерянно пошёл домой.
* * *
Волох пришёл в таверну к Николаю в полдень, когда обозы уже часа три как ушли и в деревне снова сделалось тихо.
Он заметил все взгляды, брошенные на него и прекрасно всё понимал. Вот только бегать от проблем было не в его правилах.
Хотел сначала объясниться со старостой, но Сергея не было ни дома, ни на выгоне, ни у кузни, и жена его сказала, что муж со вчерашнего вечера ходит сам не свой: сидит на завалинке, глядит в землю и молчит. Раз старосты нет, значит, и откладывать дела не надо.
Волох поднялся на крыльцо, толкнул дверь и вошёл в зал.
В дальнем углу, у окна, сидели трое.
Сыч, вполоборота, с кружкой. Хорь, спиной к двери, но по развороту плеч и по кожаному фартуку его нельзя было не узнать. И Виктор, сидел привалившись к стене.
Хорь обернулся первым, потому что почувствовал сквозняк.
И замер с куском хлеба в руке.
Немая сцена вышла долгой.
Виктор поднял голову, посмотрел на вошедшего — сначала равнодушно, как смотрят на любого чужого, а потом лицо у него медленно, страшно начало меняться. Сыч очень аккуратно поставил кружку на стол.
Никто не сказал ни слова.
Волох стоял в дверях и смотрел на них спокойно.
Он их знал. Он вообще хорошо помнил лица. Виктора он знавал раньше. Да и Сыча тоже. А Хоря видел в тот день, во дворе дубовоярской таверны,
Волох молчал. Не потому, что не знал, что сказать. Просто говорить тут первым было излишним. Претензий у него не было, а оправдываться, это последнее дело.
Первым не выдержал Сыч.
Он тяжело поднялся, и пол под ним заскрежетал.
— Ты Волох, чего забыл здесь, — сказал он.
— Жить здесь хочу, — пожал плечами воин.
— Ты из них. Из тех, кто к нам пришёл. — Виктор говорил тихо, он был ещё слаб. Но в его груди разгорался гнев, и тот давал воину достаточно сил для битвы. Пускай даже для последней. — Из-за твоих, моего сына чёрт знает куда увезли! Он и не сделал никому ничего! А вы его на верёвке, как телка!
Он, пошатнувшись шагнул вперёд, но руки засветились красным.
Хорь молча встал следом.
Кожевник вообще был человек негромкий, и Волох, глядя на него, отметил про себя, что вот с этим в битве будет непросто.
У Хоря из-за той стычки осталось немало вопросов. Гром, старик-гончар, который сорок лет учил в деревне мальчишек и которого убили в его собственной мастерской. Антоний, к которому Хорь ходил лечиться двадцать лет и которого считал другом и наставником.
Сыч тяжело вздохнул и стал подворачивать рукава.
Волох так и не двинулся с места.
— Мне жаль, как вышло. Но не я ваших друзей убивал. И твоего сына не я вязал, — сказал он.
Три пары глаз уставились на него.
— Я не знаю, куда дели твоего сына, но от Самсона слышал, что парень будет в порядке. Но сам я мальчишку не видел. Врать не буду и утешать не стану.
— Ах ты!.. — Виктор рванулся.
И налетел на плечо.
Павел, завидев Волоха, тут же направился к таверне, предчувствуя недоброе. Используя рывок, он появился между ними. И поддерживать он никого не собирался. Он пришёл чтобы разнять, пускай и был самым горячим из всех.
— Всё, — сказал он. — успокойтесь.
— Уйди, Павел! Нам договорить надобно, — попросил Волох.
— Не уйду, — Павел не убирал руки. — Виктор, ты меня послушай. У тебя рёбра сломаны. Ты сейчас на него бросишься, а он тебя даже пальцем не тронет, ты сам упадёшь и опять неделю проваляешься. Оно тебе надо?
— Мне надо, чтоб он ответил!
— За что? — тихо спросил Павел. — За то, что он был в отряде убийцы? Так он оттуда ушёл. Ушёл потому, что был не согласен. А его за это, свои же связали и вели убивать, а он их перерезал и еле дополз сюда. Ты погляди, он сам изранен. Я его встретил в лесу, я знаю, о чём говорю. Да только даже израненный, он полез в бой, чтобы детей защитить. Разве так ведут себя душегубы? Виктор настоящий охотник. Просто связался не с теми.
Виктор тяжело задышал.
— Ребят, — Павел обвёл всех троих глазами, и в голосе у него зазвучала гранитная твёрдость. — Много чего поменялось. Очень много и очень быстро. Не надо этого. Не время сейчас уже. Хотите сядем и обсудим все вместе, с самого начала. Только не кулаками и без крови.
Хорь выдохнул.
Сыч опустил руки, поглядев на Волоха со смесью тоски и облегчения.
Виктор стоял дольше всех, хоть ему и было больно стоять. Он смотрел на Волоха в упор, и Волох взгляд выдерживал, не отводя
