и не хмурясь.
— Знал бы ты, где мой сын, — сказал наконец Виктор, — я бы тебе многое простил.
— Знал бы, и таить бы не стал. Даже без прощения, — ответил Волох.
Виктор сел.
— Ну вот и порешили, — выдохнул Павел. — Я ведь и сам едва на Волоха не бросился, когда встретил. Да только не тот то случай.
— Я пойду тогда, — сказал воин, кивнул напоследок и вышел.
За столом долго молчали.
— Ушёл, значит, — проговорил наконец Хорь. — Из отряда.
— Ушёл, — подтвердил Павел.
— А раньше не уходил.
— Раньше Зеон и деревень не жёг. — произнёс Сыч.
Виктор, в котором появилось немного сил, взял кружку и выпил.
— Всё равно я на него косо смотреть буду, — сказал он.
— Да смотри на здоровье, — согласился Павел. — Он мужик привычный. На него тут вся деревня косо смотрит, и ничего, не облез. Главное без драк.
Немного посидев в молчании, мужики разошлись по своим делам. Остался только Виктор.
* * *
Придорожная таверна на землях Южного удела была из тех, что стоят у брода и живут с проезжих.
К вечеру третьего дня в общем зале не осталось ни одного проезжего.
Они разошлись сами, тихо, не доедая. Первым ушёл обозник с сыном, потом двое коробейников, потом дед, который сидел тут каждый вечер восемь лет подряд. Уходили, оставляя монеты на столах и не глядя на дальний угол, где гулял его милость баронет.
Хозяин таверны стоял за стойкой и протирал одну и ту же кружку.
Он протирал её, наверное, полчаса. За стенкой, в кладовой, плакала его старшая дочь, куда её загнали. Плакала негромко, чтоб не слышали, но он слышал, потому что за двадцать лет научился слышать в этом доме всё.
Правда давно перестал вмешиваться. Против барона выступать, себе дороже.
Как-то раз он попробовал, когда его милость с людьми ехали на соседние земли. Он тогда вышел из-за стойки и сказал, что девка молодая, что не надо бы. И ему объяснили. Двое вывели к поленнице. Объясняли недолго, и старались бить не по лицу, чтобы завтра мог обслуживать гостей.
Старый тавернщик всё понял ещё тогда.
Сейчас же, лишь вздыхал. Пусть лучше плачет. Плачущая, значит живая. Он видел, что бывает с теми, кто спорит с господами: у соседа, у Прошки-мельника, вся семья теперь лежит в одной могиле, потому что Прошка однажды сказал «нет», а мельницу потом объявили сгоревшей по неосторожности, за что его ещё и на каторгу отправили.
Так что хозяин протирал кружку и смотрел в стойку.
А в дальнем углу баронет Джозеф пил третий кувшин.
И чем больше он пил, тем смелее становился.
— Хрен им! — Он грохнул кулаком по столу так, что подскочили миски. — Слышите вы⁈ Хрен им, а не мои выплаты! Сотня золотых! Да я за такие деньги полсотни коней куплю! А им за что⁈ За то, что мужичьё меня вилами кололо⁈
Никто не ответил.
У дверей стояли трое его воинов. Руки за спину, лица каменные. Ещё двое сидели в стороне на лавке, и у этих двоих лица были не каменные, а разбитые.
Их отделали вчера, сразу, как пересекли границу удела и оказались на своей земле. Джозеф приказал держать, и держали свои же, а бил он сам, и бил долго, пока не запыхался.
Но бил зло и жестоко, за то, что говорили при канцелярском. За то, что подвели его.
Теперь они сидели и слушали, выказывая готовность служить и дальше.
— Я им покажу! — Джозеф налил, расплескав половину. — Я такое устрою, что они меня всю жизнь вспоминать будут! Я отцу напишу! Нет, я к наместнику поеду! Я скажу, что канцелярская крыса превысила полномочия и вымогала деньги у благородного человека! Пусть докажет, что не вымогал!
Он выпил.
— Крыса, — повторил он с наслаждением. — Канцелярская крыса. Ходит, вынюхивает, бумажки строчит. А я, между прочим, сын Дария Завоевателя! Мой отец три баронства мечом взял! Я что, должен перед этим… перед этим писарем голову опускать⁈ Не бывать такому!
Он размахнулся и швырнул кувшин в стену.
Кувшин разлетелся. Хозяин за стойкой даже не вздрогнул.
— И девка эта! — Джозеф уже орал. — Рыжая! «Нет», говорит! При всех! Мне! Да я её!.. Я вернусь и руки отрублю, в которые золото она получить хочет!..
Он вскочил, покачнулся, ухватился за стол.
Один из воинов у дверей, что с заплывшим глазом, на мгновение поднял взгляд. И встретился глазами со вторым.
Они ничего друг другу не сказали. Просто смотрели.
Каждый из них за эти дни успел прийти к одной и той же простой мысли, и мысль эта была сродни измены: их господин-то ничтожество. Не злодей и не тиран, которого боятся и уважают. Просто пустой, крикливый, трусливый человек, который у канцелярского сидел смирно и кивал, а здесь, на своей земле, бьёт связанных и орёт на стены.
Сказать это вслух не смел ни один. За такое, будет уже сук и верёвка.
Но думать им никто запретить не мог.
— Все вон отсюда, — велел Джозеф. — Кроме… а, впрочем, все. Все вон! Я буду думать. Мне надо подумать.
Воины вышли и притворили дверь.
Сели в сенях, на лавку вдоль стены. Все пятеро. За дверью его милость продолжал говорить сам с собой: то бормотал, то принимался кричать, то, кажется, что-то писал, потому что слышалось, как он требует света и швыряет перо.
Стемнело.
Хозяин таверны прошёл мимо них к двери, ведущей во двор, и они его не окликнули.
А потом воздух в сенях изменился.
Тот, что с заплывшим глазом, потом не мог объяснить, что именно почувствовал. Просто в двух шагах от лавки, там, где секунду назад была пустота между двумя бочками, стоял человек, будто был там всегда.
Он не вошёл, не появился из темноты, а просто стоял.
Чёрный плащ. Худое лицо. Руки скрещены на груди.
Пятеро воинов даже не шелохнулись, так и застыли.
Айвен чуть склонил голову, внимательно прислушиваясь к тому, что доносилось из-за двери. Оттуда как раз неслось про наместника, про то, что он всем покажет, и про то, что отец приедет с дружиной.
— Никак не угомонится… — покачал советник с усмешкой.
Никто ему не ответил.
Двое на лавке, что сидели в погребе у знахарки, смотрели в пол и очень старательно
