лениво сказал Денис.
Леонид задохнулся и замолчал.
— И убивать я тебя, наверное, не стану, — продолжил охотник. — Больно жирно. Я тебя просто отдам вон тем, — он мотнул головой в сторону лагеря, который они миновали. — Климовым. Они в часе пути стоят, и им люди нужны. Они тебя быстро определят. Знаешь куда?
— Куда?
— Полы мыть, — сказал Денис с удовольствием. — Котлы драить. Портянки стирать. Знаешь, сколько портянок у дюжины человек? Вот и будешь сидеть у ручья и сопли в кулак собирать, стирая чужое. И там тебя никто пальцем не тронет, потому как незачем. Ты и так всё равно что тряпка.
— Я воином буду.
Денис посмотрел на Леонида.
— Им хорошие бойцы нужны. А с тебя и взять нечего, неумеха ты. Так что поверь, тебе там будет хуже, чем у Зеона в отряде.
Леонид опустил голову и пошёл рубить дрова.
* * *
Топор был тяжёлый, полено сучковатое, и он от злости промахнулся дважды подряд, едва не заехав по ноге.
В том и была вся его беда, если честно.
У него не получалось. Отец его жалел, а он ничего и не умел.
Ничего не получалось. Он не мог с одного удара расколоть чурбак, хотя Денис колол их как репу. Он не мог пробежать по буреломам столько, сколько велено, и на середине начинал хватать воздух ртом. Он не попадал ножом в дерево с пяти шагов. Он засыпал в дозоре, а когда не засыпал, то вздрагивал от каждого шороха и однажды заорал на лису.
Ему было тяжело, и он это всё ненавидел.
И потому он вставал попозже, если удавалось. Отдыхал подольше, когда Денис уходил. Делал не до конца то, что можно было не доделать.
Чурбак наконец треснул, и Леонид, привычно провалился в единственное, что у него получалось хорошо.
В злость.
«Всё из-за Макса, — думал он, занося топор. — Всё из-за него. Пока его не было, я был как все. Меня боялись. Меня Гришка со Стёпкой слушались. Отец меня хвалил. А потом пришёл этот, из ниоткуда, и всё стало вокруг него».
Удар.
«Отец. Он за меня даже не заступился. Меня уводили, а он был где-то. Может и пошёл искать, но много ли он искал, раз не нашёл? Небось, раз сходил, вернулся и живёт себе дальше. Забыл. Пока я под рукой — сынок-сынок, а как пропал, так и ладно».
Удар.
«А мать вообще лежала и смотрела, как меня уводят. Она даже не закричала. Мать называется. Да какая она после этого мать?»
Удар.
«Все они неблагодарные. Неблагодарные свиньи. Я для них… я бы для них…»
Он и сам не знал, что он бы для них, но чувство было такое, что он бы много чего, а они всё пустили прахом.
Злость поднималась, разливалась изнутри, и вместе с ней приходило единственное приятное ощущение за весь день: тепло. Ровное, густое, идущее откуда-то из живота, растекающееся по плечам, по рукам, к ладоням.
Леонид занёс топор и вложил в удар всё.
Полено разлетелось на куски, будто взорвалось.
Куски унеслись на четыре стороны, и один обломок улетел за ручей. Топорище хрустнуло и переломилось у самого обуха, а железо, крутясь, ушло в кусты.
Леонид пошатнулся, встал с половиной топорища в руках, да так и смотрел на свои ладони.
Они светились как у отца.
Едва-едва, слабо, будто под кожей тлели угли. Свечение было тёмно-красное, неровное, оно пульсировало в такт сердцу — и медленно, за несколько ударов, погасло.
— Ты мне ещё инструмент портить будешь⁈ — лениво спросил появившийся из ниоткуда Денис.
Звонкий подзатыльник прилетел моментально, сочный и обидный.
Леонид потерял равновесие и ткнулся носом в землю. Тут же поднялся и обнаружил перед собой Дениса, который держал в руках обломок топорища и рассматривал его с брезгливостью.
— Гнилое, видать, было, — быстро сказал Леонид.
— Это ты сам гнилой, а инструмент хороший был, — Денис покрутил обломок. Скол был свежий, белый, здоровый. — Ещё раз мои вещи попортишь, и я тебе таких лещей пропишу, что вперёд ноздрями в Заозёрье полетишь. Иди железо ищи.
Он бросил обломок в костёр и отвернулся.
Леонид направился в кусты, и, ползая на четвереньках в поисках топора, он думал о другом.
У него внутри что-то появилось.
Не то, чему учил Денис. Не сила рук, не выносливость, не глазомер, и остальное, что ему не давалось. Что-то своё, спрятанное глубоко, и оно откликалось только на злость.
Он попробовал прямо там, в кустах: закрыл глаза и вспомнил лицо матери, стоящей на пороге. Тепло шевельнулось. Вспомнил Макса у отцовской печи, и тепло толкнулось сильнее, да и в ладонях закололо.
Чем злее он был, тем сильнее разгорался огонь внутри.
Леонид открыл глаза и очень медленно улыбнулся.
Значит, прощать нельзя. Ни за что и никого. В этом теперь его сила. В обиде и злобе. А тот, кто прощает, отдаёт силу просто так.
Внешне Леонид изменился в тот же день.
Перестал огрызаться. Перестал стонать. Вставал первым, воду носил бегом, на подзатыльники отвечал спокойно, и шёл делать заново.
— Гляди-ка, — хмыкнул Денис на четвёртый день. — Проняло тебя, что ли.
— Проняло, — сказал Леонид, глядя в землю.
А про себя подсчитывал каждый подзатыльник и копил злобу, всё сильнее распаляя её.
«Тварь. Я тебя ночью прирежу. Пускай не сегодня, но когда-нибудь обязательно, когда ты будешь спать уставший. Я заметил, ты ведь после дальнего перехода спишь как убитый и ложишься всегда на левый бок, лицом к огню, и правая рука у тебя под головой, и нож ты кладёшь слева, потому что ты левша, а левой рукой спросонья дотянуться до оружия себя же под головой ты не успеешь».
Леонид пестовал свои планы, копил злобу и наблюдал.
Он смотрел, как охотник ест, как точит нож, как разматывает портянки, и запоминал.
* * *
На седьмой день Денис устал.
Они возвращались с дальнего перехода, и Леонид, стоически приняв обычный подзатыльник, на последней версте сел на землю и сказал, что не может идти дальше.
Охотник посмотрел на него сверху вниз, и в глазах у него было презрение.
— Знаешь, что, — сказал он. — Перестану я тебя учить. Толку нет.
Леонид терпеливо молчал. Просто место было подходящее.
— Отдам вот тем охотникам. Климовым, они тут неподалёку стоят, я с их старшим говорил. Они тебя быстро
