рационален и морален?
– Разумеется. Мы искоренили преступность, внедрили обязательное образование… Мы превосходим наших предков как этически, так и интеллектуально.
– Чушь! – он снова фыркнул. – Насколько я могу судить, базовая природа человека не менялась на протяжении всей истории.
– Но эти книги!..
– В те времена люди летали на Луну, побеждали болезни, изводящие нас до сих пор. Они признавали демонический дух Диониса, живущий во всех нас. Выжили те книги, которые были наиболее многочисленными… самые важные мы всегда находили в маленьких хранилищах… разве что ты считаешь распространенность признаком величия.
– Я не знаю, как их примут…
– Примут ли, – тихо поправил меня Родэн.
* * *
– …Если вы избрали дорогу истребления искусства демократическим путем, я не в силах вас остановить. В моих силах только протестовать. Я могу лишь немного оправдать вас тем, что вы решили их не сжигать. Но ваше решение заставить их дожидаться поколения, которое будет лучше к ним подготовлено, – оно заслуживает вечного осуждения. И вы это знаете, а я, в свою очередь, осуждаю вас за этот поступок…
* * *
Какую бурю, какую схватку критиков, популярных и академических, я породил!
Когда я привез коллекцию Малатесты в университет, профессора подняли радостный крик, вскоре сменившийся вздернутыми бровями. Я не так стар, как Родэн, но в таком благопристойном обществе, как наше, тоже считаюсь слишком старым, чтобы меня оскорблять… Но некоторые подошли к этому близко.
Сперва все было сплошь неуверенность и двусмысленность.
– …Спору нет, это важная находка. Эти книги, несомненно, проливают новый свет на историю литературы. Разумеется, мы изучим их со всей непредвзятостью. Но широкая публика… Пожалуй, нам лучше подождать до тех пор, пока мы не оценим их во всей полноте.
Я никогда раньше не слыхал о подобном и так им и сказал.
Стол был окружен ледяными статуями. Они решили проигнорировать мое высказывание, вновь устремив на меня осуждающие взгляды сквозь толстые очки.
– Но Чосер, – настаивал я, – Гюисманс, «Орестея»! Вы же не можете выбросить их просто потому, что вам неприятно их читать! Это литература, дистилированная гением жизнь…
– Мы не убеждены, – сказала одна из сосулек, – что это искусство.
Я взорвался и уволился, но ход моему заявлению так и не дали, поэтому я остался работать. Литература – как пирог: один кусок лучше, чем ничего.
* * *
– Вы не освободили их. Вместо этого вы сделали их пленницами основания вашего нового философского факультета – что само по себе служит демонстрацией присущей жизни иронии – а меньше года спустя поручили мне воздвигнуть им кенотаф.
Вы его так не назвали, но, дабы успокоить свою совесть – вы же моральные люди – вы не могли не почтить то величие, которое узрели, хоть и презираете его.
Я воздвиг ваш памятник – не одну из своих аляповатых денежных гробниц, на которых резвятся среди ракушек позолоченные ангелы, но памятник человеку, каким он был, каков он есть и каким он будет всегда…
О, мертвый Малатеста! Забавлявшийся со своей бледной любовницей Фрэнсис в радиоактивной печи, пока ракеты гудели свою песнь смерти… Рыдала ли она? Что она сказала в самом конце? Я прочел твой дневник до финальной записи, сделанной в тот последний день… «Мы поджариваемся. Черт побери! Нас найдут сплетенными в…»
Я уважаю тебя, Малатеста, так же, как уважаю Кастильоне и Да Винчи, – ты был знатоком искусства, ученым и мужчиной до конца! Вращайтесь, атомы человека, вы сделали закат моей жизни красочнее…
– Это, – Родэн потянулся к темной вуали, – утверждение человеческой природы.
Он сорвал ее.
Двор наполнился пораженными возгласами, а мои глаза – слезами. Родэн сделал это! В какой бы кладовой, на каком бы чердаке ее ни спрятали, его слава будет ожидать неизбежного признания потомков.
Стальные ребра под белой эмалью, – эта ужасная поза! – руки скелетов, навечно сомкнувшиеся в похотливых объятиях, и сладострастное consolamentum лишенных плоти лиц.
Бронзовое основание несло на себе простую подпись: «”Поцелуй” Родэна».
А потом издалека до меня донесся его голос:
– Вот оно. Делайте с ним, что хотите, – но никогда больше меня к нему не подпускайте!
Разразились бездумные аплодисменты в сопровождении вздохов и тихих комментариев.
В тот день я уволился снова, по-настоящему.
Слово Желязны
«Честно говоря, это был очень надуманный эксперимент – я пытался написать поток речи, перемежаемый чередой флешбэков, чтобы понять, смогу ли таким образом рассказать историю. Сюжет меня на самом деле не интересовал, только метод» [45].
Это не первый раз, когда в работах Желязны фигурирует «Божественная комедия» Данте Алигьери. Он говорил, что в число лучших из когда-либо прочитанных им книг входят «”Илиада”, “Божественная комедия”, “Дон Кихот”, “Том Джонс”, “Моби Дик”, “Анна Каренина”, “Волшебная гора”» [46], и сведущий читатель может заметить в рассказах, стихах и романах Желязны возникающие вновь и вновь аллюзии на эти (и другие) книги.
Примечания
Имена и названия, использованные в этом рассказе, не случайны: «Поцелуй» – знаменитая скульптура Огюста Родена, вдохновленная страстной внебрачной любовью исторических персон – Франчески да Римини и Паоло Малатесты. Они были застигнуты in flagrante [47] и убиты мужем Франчески (и братом Паоло) Джованни Малатестой. Современник Франчески Данте Алигьери сделал ее персонажем своей «Божественной комедии». Желязны намеренно пишет «Родэн» вместо «Роден» – возможно, чтобы обозначить искажение исторических данных с течением времени. В рассказе персонажи Франческа и Малатеста умирают в бомбоубежище, и их скелеты остаются навечно сплетенными в любовных объятиях, окруженные книгами, шокирующими их потомков.
В тексте упоминается множество реальных книг и писателей, и большинство из них связаны с различными аспектами сексуального желания. «Памела, или Вознагражденная добродетель» – роман Сэмюэла Ричардсона, «Дэвид Копперфилд» – роман Чарльза Диккенса; Фрэнсис Бэкон был философом и ученым, но некоторые называют его настоящим автором работ Шекспира; Марк Твен – псевдоним писателя Сэмюэла Клеменса, автора романов «Приключения Тома Сойера», «Приключения Гекльберри Финна», «1601» и других; Генри Миллер написал роман «Тропик Рака», считавшийся в шестидесятых годах двадцатого века порнографическим; «Молль Флендерс» – роман Даниеля Дефо; «Камасутра» – книга, прежде всего известная небольшим разделом, посвященным сексуальному наслаждению и описанию разнообразных сексуальных позиций; «Моя жизнь и любовь» – нашумевшая автобиография писателя Фрэнка Харриса, в которой он рассказывает о своих сексуальных похождениях, проиллюстрированных фотографиями обнаженных женщин; Джон Уилмот, граф Рочестер, был известен как автор скабрезных и вульгарных стихов, один из сборников которой называется «Стихотворения на разные случаи»; «Овощи» Кориата рассказывают о путешествии Томаса Кориата по Европе и деликатесах, которыми он наслаждался; «Гамиани» – роман француза Альфреда де Мюссе; «Фестиваль любви» – поэтический сборник Ричарда Суэйнсона Фишера; в работах Зигмунда Фрейда говорится о том, как нами
