укрыта тканью.
Он совершил это открытие ровно год назад, совершенно случайно. Он рыл яму, этот безумный скульптор, рыл яму во Времени. Дело было на одном из нераскопанных курганов, в которых порой можно найти осколки былых цивилизаций. Он часто в них ковыряется – надеется отыскать бюст, торс, фрагмент разрисованной стены. Иногда он совершает поразительные открытия.
Но коллекция Малатесты была уникальна.
* * *
– Это событие заслуживает комментария, – начинает он. – Ввиду скандальности происходящего или его ценности для историков – я сказать не могу. Но я могу сказать следующее, – продолжает он, – вы совершаете ошибку. С точки зрения вечных ценностей вы предаете наш вид, погребая то, что не мертво.
У людей, стоящих вместе с ним на платформе, обеспокоенные лица. Но его невозможно прервать; ничьей решимости не выстоять перед монолитностью его девяностолетнего чувства собственного достоинства. И поэтому он продолжает:
– Я добровольно принимаю участие в этой церемонии, потому что любой могиле нужен памятник, точно так же как любой корень нуждается в дереве. Всякая кончина требует долговечного комментария, пусть и запоздавшего на столетия. Мы ненадолго вывели их в свет, и вы, жители света, были потрясены, потому что они оказались живыми. Теперь вы хотите заново их похоронить, и меня, их приемного отца, призвали, чтобы отметить ваше деяние.
Я ненавижу вас, всех вас. Но вы обязаны меня выслушать – вы слишком вежливы, чтобы этого не сделать, – и, без сомнения, будете мне аплодировать, когда я закончу.
Я помню тот день, когда мы их обнаружили…
* * *
Я тоже помню этот день. Малютка Родэн, в том протершемся до дыр плаще, который он вечно таскает, влетел в мой кабинет подобно стреле.
Дверь врезалась в стену, а он завопил, перескакивая с ноги на ногу перед моим столом:
– Идем скорее! Я откопал душу наших предков!
Он метался, как воробей, несколько раз порывался ринуться к двери, но останавливался, заметив, что я не поднимаюсь.
– Вставай и иди за мной! – приказал он. – Она и так прождала слишком долго.
– Сядь, – сказал я ему. – У меня через полчаса лекция по древней литературе. Нужен ужасно важный повод, чтобы я ее отменил.
Он фыркнул, и его белые усы отпрянули от его слов:
– Древняя литература! Все еще вздыхаешь над «Памелой» и «Дэвидом Копперфилдом», да? Вот что я тебе скажу: кроме них есть и еще кое-что, и оно у меня в руках!
У Родэна была репутация.
Он был аномалией, почти парией: любимчиком богачей, хоть и бросал им в лицо оскорбления, другом художников, чьи труды всегда поощрял, какими бы незрелыми они ни были, – человек богемы в эпоху, когда богема существовать не могла… производитель дешевого искусства на заказ и творец искусства иного рода, на которое никто не обращал внимания. Величайший из ныне живущих скульпторов.
Наконец он уселся в кресло, едва не увековечив меня в виде статуи своим взглядом василиска.
– Я не упрямлюсь, – извинился я. – Но у меня есть обязанности. Я не могу от них сбежать, не зная, за чем гонюсь.
– Обязанности, – повторил он тем, что у него сходило за спокойный тон. – Да, пожалуй, они у тебя есть. Они теперь почти у всех есть. Не так много осталось вольных душ – искателей Грааля, способных поверить слову старика, что нечто заслуживает часа-другого их внимания.
Слышать это было больно, потому что я уважаю его больше всех знакомых мне людей – с его энциклопедическими познаниями об искусстве, его обаятельной эксцентричностью и холодным огнем, пылающим в его работах.
– Прости, – сказал я. – Расскажи мне, в чем дело.
– Ты – преподаватель литературы, – провозгласил он. – Я нашел для тебя непрочитанную библиотеку.
Я сглотнул, моргнул, и под веками у меня, точно реки, потекли книжные полки.
– Древние книги? – прошептал я.
Он кивнул.
– Насколько древние?
– Многие – девятнадцатого и двадцатого веков, и еще куча более старых.
Меня трясло. Сколько лет я мечтал о такой находке? В основном в курганах находили только мусор; бумага так недолговечна.
– Много? – спросил я.
– Много, – подтвердил он.
– Мне нужно уведомить секретаря кафедры, что лекции не будет. – Я встал. – Сейчас вернусь… А она далеко?
– Час езды.
Я понесся по коридору, сбрасывая с себя ответственность, словно оперение.
* * *
– …Изучив их, мы не могли поверить своей удаче. Их было так много… так идеально переживших ночь столетия. Мощные стены сберегли их от влаги, гнили, насекомых…
* * *
Я держал ее в дрожащих руках. Бэкон? Легендарный Шекспир, от которого сохранилось только имя? Разве могли они так разговаривать? Я был шокирован. Ядовитое великолепие Марка Твена пережило века – но это!
Я осторожно закрыл «1601» и обернул ее защитной пленкой, которую принес с собой. И открыл книгу писателя по фамилии Миллер.
Десять минут спустя мне стало плохо, очень плохо. Я взял бутылку вина, которую Родэн извлек из глубин своего плаща. Он ничего не говорил, пока я пил.
При свете свечей он набрасывал в уголке странную композицию.
* * *
На том, что осталось от кровати, лежало то, что осталось от двух людей. Я старался не смотреть в ту сторону, но их поза была так очевидна. Мой взгляд облачал плотью костяные руки. Я видел, как они приникали друг к другу, когда падали бомбы; я чувствовал, как дрожал бетон, пытаясь остановить радиацию, убивавшую его создателя. Теперь в саду книг скелет обнимал скелет, ухмыляясь живому вуайеристу.
Я притворился, что читаю «Молль Флендерс», подняв книгу так, чтобы не видеть этого зрелища.
– Это место называлось бомбоубежищем, да?
– Верно. Перед темными временами их строили многие.
– И этот человек, – я взглянул на затейливый экслибрис на «Камасутре», – этот Пол Малатеста, обустроил свое бомбоубежище довольно необычным образом, верно?
– Не знаю, – Родэн захлопнул блокнот для набросков. – Мне неведомо, как в те дни думали люди, но, полагаю, каждый наполнял его тем, что больше всего ценил.
– Я преподаю литературу, – подумал я вслух, – но никогда не слышал об этих книгах – автобиография Харриса, «Стихотворения на разные случаи» Рочестера, «Овощи» Кориата, «Гамиани», «Флосси», «Фестиваль любви»…
– Значит, пора тебе о них услышать, – ответил он, – раз уж они здесь есть.
– Но их язык, – запротестовал я, – их темы… все это так… так…
– Грубо? – подсказал он. – Низменно? Примитивно? Скатологично? Непристойно?
– Да.
– Я нашел это место вчера. Я провел за чтением всю ночь. Нам нужны эти книги, если мы хотим по-настоящему понять наших Предков и самих себя.
– Самих себя?
– Да. Тебе стоит почитать вон те книжки, – он махнул рукой, – которые написаны неким Фрейдом. Ты думаешь, что человек совершенно
