Почему я? Этот вопрос не имел ответа. Я знала, что он меня на самом деле любил. Такое женщина всегда чувствует. Поэтому я спокойна. А пока Люциан меня любит, я жива. Но если вдруг такое случится, и он поймет, что я ему надоела, стала тяготить, да, милосерднее меня убить. Потому что все равно жить без него я больше не смогу.
Какая же у меня к нему странная привязанность! Будто рядом с ним жизнь моя полнее, мне даже дышалось легче, когда он находился где-то рядом. Будто он — часть меня… Хотя мы так непохожи. Я всегда была «ангелочком», а он — жестким и циничным. Но это не мешало нам прекрасно друг друга понимать. Все те пять лет, что мы провели вместе, мы оба были счастливы. И последние несколько дней стали такими же. Радостными, восхитительными. Ярче, чем прежде, когда я была юна. Наверное, потому что мы изменились. Я стала взрослее, мудрее. А Люциан… Люциан не даром тысячелетия провел среди людей. Он так хорошо знал род людской. Да, он знал самую их страшную суть, но он был способен и на настоящие чувства, человеческие чувства. И уж кем-кем, но равнодушным он не был. Он был способен на нормальные переживания, и за это я его еще больше любила.
Я улыбнулась. Мне все равно, что говорят мои друзья, так называемые доброжелатели, а также враги и любопытствующие вроде Гаррета. Я живу здесь и сейчас. И я ничего другого не желаю. А там будь что будет!
Я уже стала узнавать, когда открывался портал. Я каким-то седьмым чувством ощущала звон. И пусть мои способности Ходящей-сквозь-миры были заблокированы (я верила, что это не навсегда), я знала, что сейчас откроется проход.
Я едва успела поправить прическу, как услышала голос.
— Мне сказали, что у нас гостья из Верхнего мира. Очень интересно.
В первый миг мне показалось, что это Люциан, но Люциан не мог сказать такое — про гостью, и я замерла. Надо бы не забыть попросить, чтобы он запретил кому бы то ни было появляться в своих покоях без разрешения. Мне начинало очень не нравиться, что из апартаментов Люциана устроили настоящий проходной двор.
— Ну-ка, ну-ка, я не могу не взглянуть на новую игрушку Великого Азраэля.
Голос вошедшего был полон ехидного любопытства. Сильная рука ухватила меня за локоть и развернула.
— Челове-е-ек, — протянул вновь прибывший и причмокнул губами. Взгляд его упал на татуировку на моей шее. — Вот даже как. Фаворитка!
Он хмыкнул и сделал шаг назад, разглядывая меня с головы до пят. Я дрожащей рукой стянула ворот своего халата. Глаза мои не могли оторваться от лица, практически полностью копирующего лицо моего Палача. Только глаза у него были серо-стальными, цвета ртути, а волосы — волосы цвета спелой пшеницы — вились. Прическу он носил точно такую же, как Люциан: часть волос над ушами убрана сзади или в хвост или в косу — он стоял ко мне лицом, и я не видела. В левом ухе его было множество мелких колечек. Обе брови проколоты. Рожки — черные, как и у отца, а крылья серые, цвета мокрого асфальта. И он был так же высок и опасен.
Я открыла рот, пытаясь что-то сказать, но не смогла. Я протянула к нему руку — рука моя была ледяной и мелко дрожала. Я чувствовала, как из моих глаз текут слезы. Господи, я опять плачу!
Самаэль тоже замер. Потом издал непонятный звук, метнулся ко мне и, схватив за плечи, уставился в мое лицо.
— Тебе было очень больно? — наконец произнес он, очень тихо, так тихо, что я едва его расслышала. — Тогда? Когда меня у тебя забрали?
Я смогла только кивнуть. А он вдруг опустился передо мной на колени и, обхватив меня своими могучими руками, прижался лицом к моему животу. Крылья его поднялись, устроив небольшой ураганчик — что-то посыпалось с полок, мои волосы взметнулись — а потом с шумом упали вниз.
Я опустила руку ему на голову, впервые касаясь своего сына, и погладила. Кудри у него были мои, такие же мягкие, густые и шелковистые на ощупь. Самаэль поднял ко мне лицо, в глазах его стояли слезы. Мой мальчик! Нет, мужчина, могучий, сильный, взрослый — я выглядела сущей девчонкой рядом с ним — мой сын плакал. Я нагнулась и поцеловала его в лоб. Он схватил мои руки и прижал к губам.
Я погладила его лицо, потом положила руки на плечи и потянула вверх. Он поднялся. Высоченный, как и его отец! Я посмотрела вверх и улыбнулась. Внезапно — раз — и Самаэль принял человеческую форму. И все равно он был очень высок.
— Спасибо, — голос ко мне возвращался с трудом, — мне не нужно теперь так сильно задирать голову.
Он звонко расхохотался, а потом обнял меня и крепко прижал к себе, а я обняла его.
— Ты мне должен все рассказать, — проговорила я, улыбаясь, и все еще плача. — Как ты рос, с кем дружил, в какие игрушки играл. Ой. Извини! А в Аду бывают обычные игрушки?
— Играл с чертями. Был сущим наказанием для отца. Дразнил деда, задирал дядьев, получал тумаки. Давал сдачи, — он белозубо улыбнулся. — Я никогда не был в человеческом мире, но я знаю, что все мальчишки растут точно так же. Но, — улыбка исчезла, — у меня не было мамы.
— У тебя есть и всегда была Зофира, Самаэль.
— Да. Она хорошая. Но я всегда знал, что моя настоящая мама — человек. Леди Мирослава Килби. Возлюбленная отца. И самая лучшая девушка на свете!
— Это кто же тебе такое сказал? — Я прикусила губу, чтобы снова не зарыдать.
— Отец, кто же еще! — удивился Самаэль. — И Ариэль. Но Ариэль тебя знала мало, а вот отец мне о тебе рассказывал часами. Я знаю все про твои шалости, мама!
Он снова смеялся. А в моей голове все еще звучало слово «мама», и я опять заплакала. Мой сын достал откуда-то носовой платок и начал утирать мне слезы. Ну и как я могла перестать плакать?
А потом мы уселись за стол и разговаривали, разговаривали, смеясь и перебивая друг друга, захлебываясь в эмоциях.
— Значит, ты решил жениться? — спросила я. — Не рано?
— Это династический брак, мам, — он пожал плечами. — Ты знаешь, как это бывает. Но Тиана хорошая. И красивая. Я доволен.
— Ну тогда ей просто крупно повезло, — хмыкнула я. — Только не торопись с ребенком. Я еще не готова стать бабушкой!
— Бабушкой? — Самаэль откинулся на спинку стула и снова расхохотался. — Ты — бабушка? Да ты похожа на мою дочку. Вся такая маленькая и изящная.
Тут ему в голову пришла какая-то мысль, и он нахмурился.
— Ты… — он смущенно запнулся. — Отец, он, ну, он жесткий, он…
Я положила руку поверх его — большой и смуглой.
— Я знаю, кто твой отец, Сэм. И… на что он способен. Все в порядке. Я его очень люблю и любила всю свою жизнь.
— Ты умерла, раз ты здесь, — он все еще хмурился.
— Да! Она умерла, эта сука! Поэтому она здесь! — раздался голос из другой половины комнаты.
